class="p1">Екатерина хлопнула в ладони.
— Вот! Вот! Слышите? — она посмотрела на Лестока. — Не ворчите. Сделайте мне ванночку. И пусть она будет… как у младенца.
Лесток сжал губы, но кивнул.
Елизавета мысленно улыбнулась: первый контакт. Не в лоб. Не спором. А через то, что Екатерина любит больше всего — удовольствие, превращённое в власть.
Когда Елизавета уходила, Екатерина окликнула её:
— Оболенская!
— Да, ваше величество?
— Если вы сделаете так, что маскарад будет лучшим за последние годы… — Екатерина прищурилась и улыбнулась. — Я сделаю так, что вам будет где работать. Долго. И без дрожи.
Елизавета поклонилась ниже.
— Тогда я сделаю, ваше величество, так, что вам будут завидовать даже те, кто уже умер.
Екатерина расхохоталась.
И этот смех Елизавета унесла с собой в холодную ночь Петербурга — как огонь в ладонях. Потому что теперь это было не просто выживание. Это была игра. И в этой игре она впервые за долгое время чувствовала себя… на своём месте.
Ночь после визита к Екатерине была странной. Не тревожной — именно странной, как бывает, когда мир вдруг перестаёт быть хаотичным и начинает складываться в узор, который ты ещё не умеешь читать, но уже чувствуешь кожей.
Елизавета не спала долго. Лежала, глядя в потолок апартаментов, слушала, как за стенами стихает город, как редкие экипажи цокают по камню, как где-то далеко перекликается караул. Петербург ночью был другим — не парадным, а честным. В этом честном Петербурге ей вдруг стало спокойно.
«Так, — подумала она, сцепив пальцы на животе. — Я здесь не для того, чтобы нравиться. Я здесь, чтобы делать».
Мысль была простой, почти примитивной — и потому правильной.
Утром апартаменты ожили рано. Аглая прибежала первой — с корзинкой, в которой что-то тихо позвякивало и пахло сушёными травами.
— Я договорилась! — выдохнула она с порога. — Аптекарь… он сначала ругался, сказал, что это «не дело аптеки», а потом… потом дал свою дочь.
— Как вещь? — приподняла бровь Елизавета, уже садясь за стол с бумагами.
— Как человека! — вспыхнула Аглая. — Просто… он сказал: «Если уж вы всё равно собираетесь мешать не пойми что — пусть хоть под присмотром».
— Разумный человек, — кивнула Елизавета. — Как зовут дочь?
— Дарья. Она… она странная. Молчит, но смотрит так, будто цвета у неё в голове разговаривают.
— Отлично, — улыбнулась Елизавета. — Мне как раз нужны те, у кого цвета разговаривают. Остальные обычно только повторяют.
Анна появилась позже — без шума, но с решимостью. Она уже не носила монашеский платок так плотно, как раньше, и в этом было что-то почти вызывающее. На ней было простое, но аккуратное платье, волосы убраны — не скрыты.
— Я написала, — сказала она тихо, подавая письмо. — В монастырь. Что не вернусь.
Елизавета взяла письмо, не читая.
— Ты уверена?
Анна кивнула.
— Я не отказываюсь от Бога. Я отказываюсь от смерти при жизни. Вы… — она замялась, — вы показали, что можно служить, не исчезая.
Елизавета посмотрела на неё внимательно. Потом просто сказала:
— Тогда у тебя будет работа. Много. И иногда ты будешь уставать так, что захочешь снова молиться.
— Я умею, — спокойно ответила Анна.
Мария пришла с новостями.
— Старики активизировались, — сказала она с выражением, в котором смешались злость и весёлое злорадство. — Письма. Цветы. Приглашения. Один прислал кольцо. С рубином.
— Как трогательно, — сухо отозвалась Елизавета. — Куда дели?
— В ящик. Подальше. Я сказала слугам, что если кто-то попытается это вам передать лично — он будет мыть полы неделю.
— Люблю порядок, — кивнула Елизавета. — Пусть думают, что я в трауре по своей прежней глупости.
Мария рассмеялась — впервые так легко.
— Знаете, — сказала она, — я думала, что ненавижу вас. Настоящую. Ту, прежнюю. А теперь… теперь мне даже жаль её. Она так и не поняла, что могла быть кем-то большим.
Елизавета промолчала. Иногда молчание было лучшим подтверждением.
К полудню апартаменты снова наполнились людьми. Пришли первые фрейлины — уже не с осторожностью, а с предвкушением. Они держались иначе: спины прямее, глаза горят, шёпот — не злой, а conspiratorial.
— Нам сказали, — шепнула одна, — что костюмы… будут тайной.
— Будут, — подтвердила Елизавета. — Даже для вас. Вы увидите себя полностью только в день бала.
— Это… страшно, — призналась другая.
— Это… правильно, — ответила Елизавета. — Настоящее впечатление должно случаться один раз.
Дарья, дочь аптекаря, появилась тихо. Худенькая, с тёмными волосами, заплетёнными кое-как, и внимательными, почти тревожными глазами. Она смотрела на баночки, на ткани, на лица — и молчала.
— Покажи, — сказала ей Елизавета, пододвигая ступку. — Как ты смешиваешь.
Дарья смешала. Цвет получился… живым. Не идеальным, но глубоким.
— Ты боишься цвета, — сказала Елизавета мягко. — А зря. Цвет — это характер. Он не должен быть послушным.
Дарья подняла глаза. В них мелькнуло понимание.
— Я… могу попробовать иначе?
— Нужно, — кивнула Елизавета.
К вечеру она была выжата, как лимон, но довольна. Схемы костюмов были разложены, роли распределены, люди — на местах. Даже Ржевский, который снова появился — «случайно» — получил своё.
— Волк, — сказала Елизавета, не глядя на него. — Серый. Не белый. И без лишнего золота.
— Вы меня наказываете? — усмехнулся он.
— Я вас вижу, — ответила она спокойно. — Это хуже.
Он замолчал. И впервые за всё время не нашёл, что сказать.
Когда он ушёл, Мария покачала головой.
— Он привык, что женщины либо боятся,
