а попал в зверинец.
— Вы пришли не туда, — спокойно сказала Елизавета, не поворачивая головы сразу. Она продолжала поправлять ленту на шее одной из фрейлин. — В зверинце вас кормят. Здесь — стригут.
Ржевский рассмеялся.
— О! Госпожа Оболенская… вы, говорят, изменились. Я думал, это слухи. А теперь вижу: слухи недооценили.
— Слухи всегда делают людям комплимент, — холодно ответила Елизавета и наконец подняла глаза. — И всегда ошибаются в деталях.
Он подошёл ближе. Слишком близко — так, чтобы другие заметили. Чтобы воздух между ними стал тонким.
— Я слышал, — сказал он тихо, — вы больше не ищете… старичков?
Фрейлины притихли. Мария напряглась. Аглая покраснела, как будто её поймали на преступлении. Анна сжала список так, что бумага чуть смялась.
Елизавета улыбнулась — ровно настолько, чтобы это не было дружелюбием.
— А вы всё ещё ищете женщин, которых можно задеть? — спросила она. — Или это тоже слухи?
Ржевский моргнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес — настоящий, не любезный.
— Вы остры, — признал он. — Это опасно.
— Опасно — быть скучным, — сказала Елизавета. — Вас, к счастью, это не касается.
Он наклонил голову.
— Жаль, — вздохнул он театрально. — Я, к сожалению, не в том возрасте, который может вас заинтересовать. Ни стар, ни богат, ни… — он посмотрел на её руки, — не ношу ещё орденов за выживание после женского гнева.
— Вы выживали? — подняла бровь Елизавета. — Тогда у вас крепкая кожа. Вам бы крем.
— Я бы предпочёл… — начал он, но Елизавета перебила:
— Нет.
Одно слово. Спокойное. Холодное. Вежливое, как замёрзшее стекло.
Ржевский рассмеялся снова — но теперь в смехе было раздражение.
— Вас будет интересно… приручать, — сказал он и бросил взгляд на собачку.
— Не сравнивайте меня с болонкой, — мягко сказала Елизавета.
— Простите, — он кивнул. — Болонка гораздо более покладиста.
Мария не выдержала и фыркнула.
— Сударь, — сказала она, улыбаясь слишком сладко, — если вы пришли за костюмом, то у нас тут очередь. И характер госпожи Оболенской — не в аренду.
Ржевский посмотрел на неё с уважением. Потом снова на Елизавету.
— Я пришёл по поручению, — сказал он наконец. — Маскарад. Мужчины тоже должны быть… достойны.
— Конечно, — кивнула Елизавета и повернулась к Анне. — Запиши: господин Ржевский. Костюм… волк.
Анна подняла глаза:
— Волк?
— Волк, — повторила Елизавета спокойно. — Потому что ему идёт.
Ржевский усмехнулся.
— Вы хотите сказать, я хищник?
— Я хочу сказать, — ответила Елизавета, — что вам нравятся стада. А я люблю лес.
Слова повисли в воздухе, как тонкая нить. И было ясно: эта нить уже зацепила его.
Он поклонился — слишком красиво, слишком артистично — и вышел, оставив после себя лёгкий запах дорогого табака и мужской уверенности.
Когда дверь закрылась, фрейлины выдохнули разом.
— Ох, — прошептала одна. — Он же… он же ужасный.
— Он же интересный, — поправила другая.
Елизавета посмотрела на них.
— Девочки, — сказала она спокойно, — вы не забывайте: интересный мужчина — это не приз. Это работа.
Мария расхохоталась.
— Господи, Лиза, — сказала она, — вы бы видели своё лицо сейчас… вы его как ножом порезали.
— Я просто не хочу, чтобы он думал, будто может меня купить, — ответила Елизавета и вдруг поймала себя на том, что сердце стукнуло чуть быстрее. Не от симпатии. От вызова. Потому что такие мужчины всегда пытаются играть. А ей хотелось один раз сыграть самой.
Фрейлины снова закружились. Примерка продолжилась — с улыбками, с шёпотом, с тайной. Собачка бегала между юбками, как маленький белый символ нового порядка: теперь даже потеха должна быть красивой.
К вечеру Елизавета оказалась у Екатерины.
Будуар был тёплый, пахнущий воском, духами и чем-то очень женским — властью, которая умеет быть мягкой. Екатерина сидела в кресле, расправив руки, словно готовилась принять поклон мира. На коленях у неё устроилась та самая болонка — теперь уже с бантом, и от этого Екатерина выглядела ещё более довольной.
— Ах! — воскликнула она, увидев собачку и рассмеялась так, что смех её разлетелся по комнате, как звон. — Да она… да она теперь как маленькая принцесса!
Она гладила её, щекотала подбородок, и собачка, наглая минуту назад, тут же превратилась в нежное существо.
— Потешная, — сказала Екатерина и посмотрела на Елизавету с настоящим удовольствием. — Вы не просто волосы умеете укладывать, милочка. Вы умеете укладывать… настроение.
— Ваше величество, — Елизавета сделала лёгкий поклон, — это потому что у меня хороший материал.
Екатерина засмеялась снова.
— Вот! Вот за это я вас и люблю. Вы льстите так, что это не гадко, а приятно. Лесток, — она повернула голову.
И тут, как тень из угла, выступил Лесток — врач, сухой, внимательный, с лицом человека, который видел слишком много боли и слишком мало благодарности. Он поклонился коротко, глаза его скользнули по Елизавете — оценивающе, почти подозрительно.
— Лесток, — сказала Екатерина, — госпожа Оболенская говорит, что мои ноги можно сделать мягче, чем у младенца. Представляете?
— Представляю, — холодно ответил Лесток. — Но не верю.
Елизавета улыбнулась.
— А вы попробуйте, — сказала она вежливо. — Ванночка. Тёплая вода. Соль. Травы. Лаванда или ромашка. А потом крем — натуральный, без того, что вы обычно называете «порошок неизвестного происхождения».
Лесток нахмурился.
— Вы учились у лекарей?
— Я училась у женщин, — ответила Елизавета. — А женщины — это университет выживания.
