но в её взгляде уже не было прежней покорной отстранённости. Там появилось любопытство. Живое, почти жадное.
— Госпожа, — тихо сказала Анна. — Я принесла тёплой воды. И… сестра вашего покойного мужа уже встала. Она ждёт вас к завтраку.
Елизавета кивнула.
— Спасибо, Анна. И… — она замялась на секунду, — можешь звать меня просто Лизой. Здесь нет никого, кому нужно это «госпожа».
Анна смутилась. Потом улыбнулась — впервые за всё время.
— Хорошо… Лиза.
Когда Анна вышла, Елизавета снова посмотрела на себя в зеркало и вдруг усмехнулась.
Кто бы мог подумать, что я буду учить монахиню укладкам, а не наоборот.
Она оделась быстро, почти машинально. Платье — тёмное, строгое, но уже сидело иначе, чем раньше. Сестра мужа, Мария, с удивлением отметила это ещё накануне.
За завтраком разговор был осторожным, но тёплым. Мария — худощавая, бледная, с вечно напряжёнными плечами — смотрела на Елизавету исподтишка, будто пытаясь уловить, где заканчивается чудо и начинается подвох.
— Ты… сильно изменилась, — наконец сказала она, помешивая ложкой овсяную похлёбку. — Я всё жду, когда ты снова начнёшь жаловаться на недостаток внимания или денег.
Елизавета улыбнулась — мягко, без яда.
— Видимо, терпение закончилось. Или глупость.
Мария фыркнула.
— Если бы ты раньше так говорила, я бы решила, что ты заболела.
— Я и заболела, — спокойно ответила Елизавета. — Иллюзиями.
После завтрака она не стала терять времени.
Апартаменты, город, аптека — всё это нужно было увидеть сегодня.
Город встретил её шумом, запахами и движением. Узкие улицы, вымощенные камнем, лавки с яркими вывесками, крики торговцев, лязг колёс, навоз, пряности, дым, духи, пот — всё смешивалось в один плотный, живой коктейль.
Елизавета шла медленно, впитывая.
Вот он. Не музей. Не открытка. Живой город. И если я хочу здесь выжить — я должна стать его частью.
Аптека оказалась именно такой, какой она и ожидала: тёмное помещение, полки с пузырьками, запах сушёных трав и чего-то терпкого, почти сладкого. За прилавком — мужчина лет пятидесяти с усталым взглядом. А рядом — девушка.
Её невозможно было не заметить.
Рыжеватые волосы, собранные небрежно, живые глаза, испачканные пальцы — и выражение лица человека, который хочет большего, но пока не знает, как.
— Добрый день, — сказала Елизавета, подходя ближе. — Мне нужны… необычные заказы.
Аптекарь насторожился.
А девушка — наоборот — шагнула вперёд.
— Какие именно?
И вот тут Елизавета поняла, что эта встреча была не случайной.
Она начала говорить. О цвете. О текстуре. О том, как добиться румян без вреда. Как сделать помаду, которая не сушит губы. Как зафиксировать причёску без лака.
Глаза девушки загорелись.
— Это… возможно? — прошептала она.
Елизавета улыбнулась — по-настоящему.
— Возможно всё. Вопрос только в том, кто готов учиться.
И это было только начало.
Аптекарь смотрел на Елизавету так, словно она только что предложила ему сварить золото в кастрюле.
— Сударыня… — он осторожно снял очки, протёр стёкла краем фартука и снова надел, будто надеялся, что дело в плохом зрении. — Румяна… не лекарство. Помада… не лекарство. Тени… вовсе, простите, баловство. Мы тут… для здоровья.
— Вот именно, — спокойно сказала Елизавета и положила ладонь на прилавок так, будто ставила печать на договоре. — Я тоже для здоровья. Просто вы пока не понимаете, что красота — это часть здоровья.
Рыжеволосая девушка рядом с отцом тихо фыркнула — не насмешливо, а скорее… с восторгом. Как будто её кто-то впервые назвал по имени.
— Папа, — сказала она быстро, — ты же сам говорил, что настроение лечит половину недугов.
Аптекарь бросил на неё взгляд: строгий, но без злобы. Так смотрят на любимого ребёнка, который снова лезет туда, где «не принято».
— Я говорил, что хорошие слова помогают. А не… — он замялся, — краски для лица.
Елизавета наклонила голову, словно прислушиваясь к звуку далёкой музыки.
— Хорошо. Тогда давайте так: вы называете это лекарством для духа. Согласны?
Аптекарь вздохнул. Вид у него был такой, будто судьба вцепилась в его рукав и тянет на ярмарку фокусников.
— А вы, сударыня, весьма… настойчивая.
— Я парикмахер, — честно сказала Елизавета. — Мы вообще народ из тех, кто не отступает. Иначе клиенты уходят.
Она прикусила язык почти сразу, потому что слово «клиенты» здесь звучало как-то подозрительно иностранно. Но и аптекарь, и дочь только переглянулись — видимо, решили, что это какое-то новое модное обозначение господ и дам.
— Как вас зовут? — спросила Елизавета у девушки.
— Аглая, — чуть приподняла подбородок та. — Аглая Кузьминична.
Аглая. Сильное имя. Немного гордое. И ей оно шло: в ней было что-то неукротимое, будто рыжий огонь в печи, который никак не хочет тухнуть.
— Аглая, — повторила Елизавета, — мне нужна ваша помощь. Не отца. Вас.
Аптекарь сразу нахмурился.
— Сударыня—
— Папа, — перебила Аглая и улыбнулась самой невинной улыбкой на свете. — Я всё равно буду этим заниматься. Только вопрос — с кем. С вами или без вас.
Аптекарь понял, что проиграл. И, кажется, проиграл давно — ещё когда родилась эта упрямая девчонка.
Елизавета достала из кармана сложенный лист — не письмо, нет. Небольшую записку, которую накануне ночью исписала мелким почерком, пока Мария и Анна уже спали. Там были пункты — как в списке покупок, только куда важнее:
Пчелиный воск — немного.
Животный жир — очищенный.
Пудра (крахмал? рисовая мука?)
Сушёные лепестки роз — для оттенка и запаха.
Свёкла — сок, но осторожно.
Уголь — мелко истолчённый, для теней, но в микродозе.
