улыбаются люди, у которых внутри наконец-то сошлись линии, долго бродившие врозь. Бумага перед ней была испещрена быстрыми, уверенными штрихами: силуэты, линии плеч, вырезы, причудливые изгибы причёсок. Она рисовала не просто наряды — она рисовала характеры.
Екатерину она снова и снова видела как солнце. Не нежное утреннее, а полуденное, тяжёлое, властное. Лучи — это золото, медь, отблеск алого. Высокие причёски — не ради пышности, а ради масштаба. Чтобы входила — и воздух менялся.
«Вам не нужны украшения, — подумала она, — вы сами украшение».
Фрейлины выходили иными: лебеди, фарфоровые, вытянутые, чуть холодные. Белые, серебряные, жемчужные тона. Чёткая линия шеи, открытая ключица, волосы — не вверх, а назад, словно крылья, сложенные перед полётом. Маскарад, но не балаган. Игра, но с достоинством.
Она увлеклась настолько, что не сразу заметила, как в комнату вошли сестра покойного мужа и монашка — та самая, с которой всё началось. Они остановились у двери, не решаясь прервать.
— Вы так рисуете, будто… — начала сестра и осеклась. — Будто это всё уже было.
Елизавета подняла голову, моргнула, словно возвращаясь из другого мира.
— Было, — честно сказала она. — Но не здесь.
Монашка подошла ближе, разглядывая листы. В её взгляде не было осуждения — только живой, почти девичий интерес.
— Это… для бала? — тихо спросила она.
— Для маскарада, — кивнула Елизавета. — Но такого, чтобы после него уже никто не захотел вернуться к прежнему.
Сестра хмыкнула.
— Вы говорите так, будто уверены, что это получится.
Елизавета усмехнулась — с лёгкой, почти мальчишеской дерзостью.
— Я не уверена. Я знаю.
Слова повисли в воздухе. И именно в этот момент сестра вдруг рассмеялась — негромко, удивлённо.
— Знаете… — она покачала головой. — Я ведь вас боялась. Ту, прежнюю. Вы были… пустой. Красивой, но пустой. А сейчас… — она замялась. — Сейчас вы живая. И это даже страшно.
Монашка медленно перекрестилась, но не от ужаса — от какого-то своего, внутреннего решения.
— Я всю жизнь думала, что мне туда, — сказала она неожиданно. — В тишину. В отречение. А сейчас смотрю на вас… и думаю: может, я просто не знала, что жизнь может быть такой.
Елизавета посмотрела на неё внимательно. Без снисхождения. Без жалости.
— Вы ещё не постриглись, — мягко сказала она. — Значит, у вас есть выбор.
В дверь постучали. Служанка передала письмо, запечатанное личной печатью.
Елизавета разломила сургуч — и брови её приподнялись.
Письмо было от самой Екатерины.
Короткое. Чёткое. С характерной иронией:
«Милостивая государыня Оболенская.
По указанному адресу вам будут предоставлены апартаменты — временно.
Для работы.
Портнихи прибудут завтра.
Остальных людей выбирайте сами — я хочу видеть ваш вкус, а не чужой.
И да… Ржевский передаёт вам поклон. Сказал, что вы его заинтриговали.
Не знаю, чем именно.
Разберёмся после маскарада.»
Елизавета фыркнула.
— Кто такой Ржевский? — вслух спросила она, даже не поднимая глаз.
Сестра прыснула со смеху.
— О, это имя вам ещё аукнется. Сердцеед, скандалист, любимец двора и личная головная боль государыни.
— И при чём здесь я? — спокойно поинтересовалась Елизавета.
— Вот этого, — сестра пожала плечами, — никто не знает.
Монашка смотрела на неё с новым выражением — почти с восхищением.
А Елизавета снова склонилась над бумагами.
Работа ждала.
И впервые за долгое время она чувствовала: она на своём месте.
Глава 7.
Глава 7.
Елизавета Оболенская проснулась с ощущением, что мир вокруг неё наконец-то перестал шататься, но при этом стал куда опаснее, чем вчера.
Не потому, что за окном был XVIII век, а потому, что у неё в голове — наконец — сложилась чёткая мысль:
Если я сейчас не возьму всё под контроль, меня либо раздавят, либо превратят в посмешище.
А она терпеть не могла ни первого, ни второго.
Комната, в которой она остановилась в апартаментах, предоставленных по личному распоряжению императрицы, была просторной, светлой и пугающе пустой. Высокие окна, занавешенные тяжёлым кремовым штофом, пропускали мягкий утренний свет. Пол — тёмный, натёртый до зеркального блеска. Мебель — строгая, дорогая, но без уюта: кровать с балдахином, массивный туалетный столик, два кресла и узкий секретер.
Всё — как будто временно.
Как будто ей дали понять: пользуйся, но не привыкай.
Елизавета села на край кровати и провела ладонями по лицу. Кожа за последние недели заметно изменилась. Исчезла землистость, ушла тусклость. Да, ещё не идеально — но она видела результат. И это было… почти пугающе приятно.
— Так, — пробормотала она себе под нос, — давай без истерик. Ты не в салоне в центре Москвы, но и не в каменном веке. Всё решаемо. Почти всё.
Она подошла к зеркалу.
Отражение больше не вызывало шока. Перед ней стояла молодая женщина — стройная, с правильной осанкой, с чуть заострёнными чертами лица, которые при правильной подаче могли выглядеть аристократично, а при неправильной — устало и серо. Волосы… вот с волосами была отдельная история.
Елизавета медленно провела пальцами по прядям.
— Ну, здравствуй, моя главная головная боль, — вздохнула она.
Ни лака.
Ни мусса.
Ни геля.
Даже понятия «фиксатор» в привычном смысле здесь не существовало.
И как, интересно, они вообще держат эти монументальные конструкции на головах? На честном слове и молитве?
В дверь осторожно постучали.
— Входите, — сказала она, уже зная, кто это.
Монашка — та самая, что всё это время была рядом, — вошла неслышно, словно тень. В мирской жизни её звали Анной. Сейчас она ещё носила скромное одеяние,
