союзами чаще всего скрывается усталость, раздражение и тихая ненависть.
Нет.
Он не для этого.
Но почему тогда имя Оболенской не отпускало?
Он медленно выдохнул, усмехнулся самому себе и пошёл дальше по коридору, где уже начинали сгущаться слухи о грядущем бале.
— Посмотрим, — тихо сказал он. — Что ты за птица теперь, госпожа Оболенская.
И впервые за много лет в его голосе прозвучало не презрение — а интерес.
Глава 6.
Глава 6.
Елизавета проснулась с тем странным, почти забытым чувством, которое в прошлой жизни приходило к ней только перед большими показами и ответственными проектами: в голове уже было тесно от образов, линии наслаивались одна на другую, цвета вспыхивали и гасли, как искры, а руки зудели — срочно нужно было что-то рисовать, чертить, фиксировать, пока всё это не рассыпалось.
Она села прямо в постели, не зовя горничную, нащупала на прикроватном столике бумагу и карандаш. Бумага здесь была грубоватая, чуть желтоватая, карандаш — мягкий, оставляющий тёмный след, но сейчас это было даже к лучшему. Не до изысков.
Сначала — Екатерина.
Елизавета поймала себя на том, что рисует не лицо, а силуэт. Широкий, уверенный, тяжёлый внизу и словно светящийся сверху. Солнце — да, именно так. Не юная, не эфемерная, а большая, властная звезда, вокруг которой всё вращается. Волосы — не просто уложенные, а поднятые, как корона, но не жёсткая, а живая, будто сотканная из света и движения. Она провела несколько быстрых линий, добавила объём, отметила, где должны лечь пряди, как они могут подчеркнуть шею, плечи, осанку.
— Солнце… — пробормотала она себе под нос и усмехнулась. — Ну конечно. Кто же ещё.
Дальше пошли фрейлины.
Здесь рука стала быстрее, увереннее. Лебеди. Длинные линии шеи, плавные изгибы, крылья — нет, не крылья, но намёк на них в складках ткани, в силуэте причёски. Она мысленно уже видела, как они двигаются по залу, как их головы чуть склоняются, как блестят украшения в волосах. Не одинаковые — нет, это было бы скучно, — но объединённые общей темой, единым ритмом.
Она рисовала и почти не замечала, как в комнате стало светлее, как скрипнула дверь.
— Госпожа… — неуверенно начала сестра мужа и замолчала, увидев стол, заваленный бумагами.
Елизавета подняла голову, моргнула, будто возвращаясь из другого мира, и улыбнулась — широко, по-настоящему.
— Посмотрите, — сказала она и, не вставая, поманила сестру к себе. — Только честно. Что вы здесь видите?
Та подошла, наклонилась над листами, сначала нахмурилась, потом глаза её расширились.
— Это… — она запнулась, подбирая слова. — Это будто живое. Я не понимаю, что именно, но… красиво. И как-то сразу ясно, что это для двора.
— Потому что я не просто причёски рисую, — спокойно ответила Елизавета. — Я рисую характеры. Власть. Движение. Людей такими, какими они хотят себя видеть.
Сестра посмотрела на неё пристально, словно впервые по-настоящему.
— Вы… совсем другая, — сказала она тихо. — Раньше вы тоже говорили красиво. Но это было… пусто. А сейчас — будто вы знаете, что делаете.
Елизавета усмехнулась. Самоирония проснулась мгновенно.
— Скажем так, я наконец занялась тем, что умею. И тем, что мне действительно интересно.
В этот момент в дверях появилась монашка. Она держалась осторожно, как человек, привыкший не мешать, но любопытство оказалось сильнее.
— Простите, госпожа, — сказала она. — Я услышала голоса…
— Заходите, — махнула рукой Елизавета. — Вы как раз вовремя. Скажите мне, сестра, как вы думаете… женщине обязательно уходить в монастырь, если жизнь вдруг оказывается куда шире, чем она ожидала?
Монашка растерялась, покраснела, но не отвела взгляда.
— Я… я никогда не думала об этом так, — призналась она после паузы. — Я полагала, что путь уже выбран. Но… я ведь и правда ещё не постриглась.
— Вот именно, — мягко сказала Елизавета. — А значит, у вас есть выбор. И, возможно, у вас есть талант. Или просто желание жить не в тени.
Она увидела, как в глазах монахини мелькнуло что-то новое — страх, смешанный с интересом. И это было хорошо. Очень хорошо.
Работа захватила их всех. Сестра подавала бумагу, монашка осторожно держала свечу, чтобы свет падал ровнее. Они спорили о тканях, о цветах, о том, что позволительно, а что нет. Елизавета ловила себя на том, что говорит быстро, увлечённо, иногда резко, но не из раздражения — из азарта. Она зажигала. И видела, как загораются другие.
Где-то ближе к полудню принесли письмо.
Плотная бумага, аккуратный почерк. От Екатерины.
Елизавета читала и улыбалась всё шире. Апартаменты. Временные — пока, но с возможностью остаться. Портнихи — лучшие, проверенные. И в конце, будто между прочим, приписка:
«К слову, господин Ржевский передавал вам привет. Настойчиво.»
Она фыркнула — совершенно не по-дворянски.
— Ржевский? — переспросила она вслух. — Это ещё кто?
Сестра расхохоталась так, что даже прикрыла рот рукой.
— О, это имя вы забыли очень вовремя, — сказала она. — Сердцеед. Бабник. Любимец двора и головная боль её величества. Говорят, женщины по нему с ума сходят.
Елизавета подняла бровь.
— И при чём здесь я?
— Вот этого я как раз и не знаю, — пожала плечами сестра. — Но слухи… слухи говорят, что вы его всегда раздражали.
— Прекрасно, — пробормотала Елизавета. — Значит, день удался.
Она снова посмотрела на свои рисунки, на линии, на замыслы, и вдруг ясно поняла: что бы ни задумала Екатерина, что бы ни скрывалось за этим именем — Ржевский, — назад дороги уже нет. Она вошла в игру. И, что самое странное, ей это нравилось.
Очень.
Елизавета поймала себя на том, что улыбается — не жеманно, не светски, а по-настоящему. Так
