не прыгает, как белка в колесе.
Лиза же прыгала внутри. Её не отпускала мысль, что сегодня она будет стоять перед Екатериной. Не «перед начальницей», не «перед клиенткой VIP», а перед женщиной, чьё имя звучало как отдельный жанр: власть, ум, каприз, расчёт, театральность. Перед человеком, который мог одним словом сделать из неё пыль — или дать ей шанс, за который в обычной жизни дерутся годами.
— Дыши, — тихо сказала себе Лиза, едва заметно поднимая и опуская плечи. — Просто… дыши. И помни: ты не просишь милостыню. Ты показываешь товар лицом.
А товаром лицом сегодня была она сама.
За эти недели в усадьбе она успела сделать столько, сколько в XXI веке делала бы за полгода, и то — с кофе, интернетом и нормальным светом. Здесь же были свечи, холодные умывальники и зеркало, в котором ты выглядишь так, будто тебе сорок, даже если тебе двадцать пять.
Но она справилась.
Кожа стала ровнее — травы, мёд, паровые компрессы, чуть-чуть кислого молока, которое Устинья ворчала, но доставала. Волосы — перестали быть серой паклей: масла, отвары, расчёсывание до боли в руках, и главное — дисциплина. У Лизы появилась любимая фраза этого времени: «нет — значит, сделаем». Она произносила её про себя каждый раз, когда хотелось лечь и выть.
Одежда… Вот одежда была отдельным спектаклем. Портниха Дарья оказалась женщиной с глазами хищной птицы и пальцами, которые могли сшить мир обратно, если мир расползался. Она приехала в усадьбу, прошлась по Лизе взглядом и сказала:
— Ничего. Поправим.
Лиза тогда едва не расцеловала её.
Дарья перешила платье предшественницы так, что оно перестало кричать «экономила на всём» и стало говорить «я умею считать». Чуть иной вырез, чуть другая посадка, чуть более свежая отделка — без лишнего блеска, но с достоинством. Лиза настояла: никаких рюш, никаких «я вся в пудре и перьях». Она собиралась в дворец не как птица из цирка, а как человек с мозгами.
И вот теперь карета въехала в город, и Петербург встретил их влажным воздухом, запахом воды и камня, и шумом, который одновременно пугал и манил. Лиза смотрела на улицы, на людей, на экипажи и ловила себя на том, что глаза её цепляются за детали, как у профессионала: кто как одет, у кого волосы уложены лучше, у кого хуже, кто выглядит богаче, кто — умнее, кто — опаснее.
— Мы почти приехали, — сказала Прасковья, заметив, как Лиза сжала пальцы на подлокотнике.
Лиза кивнула и сделала вид, что спокойна. А внутри был тот самый момент перед выходом на сцену, когда ты улыбаешься и думаешь: «Ну всё. Сейчас либо аплодисменты, либо позорный провал. И второй дубль не предусмотрен».
Дворец встретил их не роскошью — её Лиза ожидала — а масштабом. Он был как отдельная вселенная: лестницы, коридоры, двери, стража, шепот слуг, холод мрамора под подошвами. И запах — сложный, многослойный: воск, духи, пудра, влажные камни, немного табака, где-то — горячая еда, где-то — сырость старых тканей.
Лизу провели в ожидальную комнату. Там уже были две дамы — явно из тех, кто умеет ждать так, чтобы все видели, что они не ждут. Одна поправляла накидку, другая лениво перебирала веер, словно это не коридор при дворе, а её личная гостиная.
Обе посмотрели на Лизу. Взгляд был быстрый, острый, оценивающий.
Лиза сделала вид, что не заметила.
«Девочки, — подумала она, — у меня было столько конкуренции в индустрии красоты, что ваш “сканер” меня не пугает. Я такими взглядами завтракала».
Она держала спину прямой и лицо спокойным. Ни улыбки, ни суеты. Только лёгкая, едва заметная уверенность, которую она выучила ещё в XXI веке: если ты хочешь, чтобы тебя уважали — входи так, будто ты уже здесь своя.
Через несколько минут дверь распахнулась, и лакей произнёс имя Лизы так, как будто оно само по себе было поводом для уважения.
— Госпожа Оболенская.
Лиза поднялась. Пальцы чуть дрожали, но она спрятала руки в складках платья. И пошла.
Зал для аудиенции был не просто красивым — он был выстроен как символ. Здесь всё говорило: власть. Здесь даже воздух казался тяжелее.
И там, в центре этого мира, была Екатерина.
Лиза ожидала увидеть величественную статую. Но увидела живую женщину — умную, внимательную, с сильной осанкой и тем самым взглядом, который режет насквозь, но при этом умеет улыбаться так, будто тебе сделали подарок.
Императрица смотрела на неё несколько секунд, и Лиза почувствовала, как её буквально «снимают» взглядом: лицо, волосы, платье, походка, руки. И тут Екатерина чуть приподняла бровь.
— Ах, вот как… — сказала она медленно, с явным удовольствием. — Милочка, да вы… похорошели.
Лиза склонилась в поклоне так, как её учили за эти недели. И мысленно порадовалась, что не упала носом в пол.
— Ваше Императорское Величество, — сказала она тихо, ровно. — Вы слишком милостивы.
Екатерина сделала жест рукой — приблизиться.
Лиза подошла, ощущая, как у неё горят уши от напряжения. И вдруг Екатерина улыбнулась шире.
— Нет-нет, — сказала она почти игриво. — Я не милостива. Я наблюдательна. И я вижу, что передо мной — уже не та Оболенская, которую мне было жалко.
Лиза почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. «Жалко» — слово опасное. От жалости до презрения один шаг.
— Ваше Величество, — сказала она мягко, — я лишь стараюсь соответствовать… месту, где имею честь быть.
Екатерина рассмеялась — коротко, звонко.
— Ох, какая вы стали правильная. — Она наклонила голову. — Но глаза… глаза у вас хитрые. Мне это нравится. А ещё… — Екатерина сделала шаг ближе и неожиданно тронула пальцем прядь волос у виска Лизы. — Причёска. Вот скажите, милочка… кто вам её уложил?
Лиза удержалась, чтобы не ответить «я сама, как могла, на коленке». Она улыбнулась так, как улыбаются клиенты, которым говорят комплимент.
— Я имела дерзость… уложить сама.
Екатерина прищурилась.
