всех грехах мира.
— Ефим, — сказала Лиза, пока ещё все сидели, — после еды идём смотреть бумаги. Мне нужно понять, что у нас по обязательствам. И… — она подняла взгляд на Прасковью, — мне нужно знать, кто именно у нас работает и на каких условиях. Я не хочу потом услышать, что «так принято» и «все так делают». Мне нужны факты.
Прасковья чуть прищурилась, а Ефим быстро кивнул.
— Как прикажете, барыня.
— Не «как прикажу», — Лиза автоматически поправила и тут же поняла: перегнула. В этом времени такие фразы звучат странно. Она смягчила: — Как договоримся.
Устинья фыркнула в миску, но Лиза поймала в этом не насмешку — скорее растерянность. Слишком много нового за слишком короткий срок.
После завтрака Лиза действительно пошла в кабинет — если эту комнату можно было так назвать. Там пахло пылью, старой бумагой и деревом, которое давно не натирали. Стол был крепкий, но исцарапанный. На полках стояли книги — немного, и в основном молитвенники, да какие-то скучные «домострои» и наставления.
Лиза тронула корешок одной книги и вздохнула.
«Ладно. Библиотека мечты будет позже. Если выживу».
Ефим принёс связку бумаг. Аккуратно, почти торжественно положил на стол, как будто это не счета и расписки, а Евангелие.
— Вот, барыня. Что осталось.
Лиза села, разложила бумаги и начала читать. Сначала медленно, потом быстрее. Рука сама потянулась за карандашом — привычка. Карандаша не было. Она чертыхнулась мысленно.
— У вас есть уголь? — спросила она.
Ефим заморгал.
— Уголь… из печи?
— Да. И кусок ткани. И… — она посмотрела на стол, — ножик.
Через пару минут у неё был «письменный набор» уровня «выживание в XVIII веке»: уголь вместо карандаша и обрывок ткани вместо блокнота.
Она делала отметки, схемы, рисовала стрелки. Ей нужно было держать всё в голове, но мозг всё равно требует опоры. А опора тут — чёрные линии на ткани.
— Так… — пробормотала она, перебирая бумаги. — Налоги… оброк… расходы на конюшню, которой нет… расходы на ремонт, которого не было… — она подняла глаза на Ефима. — Это что?
Ефим нервно сглотнул.
— Барыня… раньше… — он замялся. — Раньше записывали, а денег не давали.
Лиза медленно выдохнула.
— То есть у нас на бумаге «ремонт крыши» был, а крыша течёт?
Ефим кивнул, не поднимая глаз.
— А деньги куда?
Ефим молчал. И это молчание было таким говорящим, что Лиза поняла: сейчас давить нельзя. Иначе он закроется и начнёт врать.
Она отложила бумагу и спокойно сказала:
— Ефим. Я не собираюсь устраивать судилище. Но я должна знать, где мы стоим. Если вы мне скажете правду — я буду с вами работать дальше. Если вы будете юлить — я вас заменю. Я не угрожаю. Я просто… — она посмотрела на ткань с заметками, — я хочу выжить.
Эта фраза прозвучала неожиданно даже для неё самой. Как будто она случайно сказала правду вслух.
Ефим поднял на неё глаза. И в этих глазах мелькнуло что-то человеческое.
— Барыня… — тихо сказал он. — Часть… уходила… к тем, кто «помогал» прежней хозяйке ездить в город. И… — он глотнул. — И к тем, кто «решал» её письма.
Лиза замерла.
«Ага. Вот оно. “Решал”. “Помогал”. То есть воровали. Очень культурно».
Она кивнула, будто это подтверждало то, что она и так подозревала.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда первое: мы прекращаем все “помощи” и “решальщиков”. Второе: мы нанимаем работников на ремонт официально. С оплатой по факту. Третье: к аудиенции мне нужна не только внешность. Мне нужны бумаги. Я должна знать, что говорить, если меня спросят.
Ефим слушал, будто перед ним говорила не женщина, а новый порядок мира.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Лиза.
Вошла монашенка — та самая, что приехала с ней. Лиза всё ещё ловила себя на том, что не знает, как обращаться к ней правильно. Она была одновременно и «церковь», и «помощь», и «наблюдатель», и… странным образом — единственным человеком, который с самого начала смотрел на Лизу без ненависти.
— Госпожа, — мягко сказала монашенка, — я принесла вам то, что нашла в вашей дорожной шкатулке. Там… записка. И небольшой мешочек.
Лиза взяла свёрток. Развернула. Там была короткая записка — почерк ровный, уверенный. От предшественницы? Или от кого-то, кто знал её?
Она читала и чувствовала, как под кожей поднимается холод. Не страх — злость.
Записка была о приглашениях. О том, что её ждут в городе. О том, что «барыне следует показаться, чтобы не забыли». И подпись — чужая.
Лиза подняла глаза на монашку.
— Это… кто? — спросила она тихо.
Монашенка вздохнула.
— Люди, что кормились возле вашей прежней жизни. Они писали ей… и она отвечала. Иногда.
Лиза почувствовала странное облегчение.
«Прекрасно. Значит, я могу не отвечать. И пусть хоть лопнут».
Она аккуратно сложила записку.
— Спасибо, — сказала она монашке. — И… простите. Я всё ещё… — она чуть поморщилась, — я всё ещё не знаю, как вас зовут.
Монашенка улыбнулась — очень тихо, почти незаметно.
— Меня зовут сестра Агафья.
— Агафья, — повторила Лиза и вдруг поймала себя на ощущении, что имя ложится в память, как якорь. — Хорошо. Сестра Агафья, вы… вы правда хотите остаться тут на эти дни?
— Я обещала настоятельнице, — спокойно ответила Агафья. — И… я вижу, что вам нужна опора.
Лиза впервые за всё время захотела сказать что-то не деловое.
«Опора. Да. Хоть одна».
Но она только кивнула.
— Тогда нам всем придётся работать, — сказала она и тут же добавила с самоиронией:
