А сейчас… — она подняла руки. — Сейчас я думаю, что мне нужно завтра в город ехать так, чтобы меня там не приняли за бродяжку.
Прасковья прищурилась.
— В город? — спросила она.
— Да. И вы поедете со мной. Мне нужна женщина, которая знает, где что покупают, и как тут… — Лиза на секунду задумалась, — как тут разговаривают с торговцами.
Прасковья молчала. Потом вдруг сказала:
— Вы и правда не та.
И в этих словах было больше, чем просто констатация. Там была усталость человека, который слишком долго жил рядом с чужой жадностью.
Лиза не стала спорить. Только кивнула.
— Я сама пока не знаю, кто я теперь, — честно сказала она. — Но я точно знаю, что так, как было, больше не будет.
Вечером, когда дом затих, Лиза снова услышала кашель. Она пошла по звуку — осторожно, тихо — и увидела Прасковью у маленькой печи. Та сидела, обхватив себя руками, и пыталась не шуметь.
— Вам плохо? — спросила Лиза.
— Пустяки, — буркнула Прасковья. — Не до себя.
Лиза присела рядом.
— Не пустяки, — сказала она тихо. — Завтра купим жир и тёплое молоко. И травы. И я… — она осеклась, потому что не хотела звучать «умной». — Я попробую помочь. Хорошо?
Прасковья посмотрела на неё долго, будто пыталась найти подвох. Потом отвернулась.
— Делайте, как знаете, — сказала она глухо.
Лиза вернулась к себе и легла, но сон не шёл. В голове крутились списки: что купить, кого нанять, как чинить крышу, где взять плотника, как везти всё это обратно.
И среди всего этого вдруг поднялась мысль — тихая, почти болезненная:
«Если я справлюсь… Если я выживу… Я смогу сделать так, чтобы меня не просто терпели. Чтобы меня уважали. Чтобы я сама себе стала опорой. И чтобы, когда придёт время ехать к Екатерине… я не выглядела жалкой тенью той, кто была до меня».
Она закрыла глаза.
Дом скрипнул. Ветер ударил в ставни.
А Лиза впервые за эти дни почувствовала не только страх.
Она почувствовала азарт.
Глава 3.
Глава 3
Утро началось с ощущения, что дом дышит — хрипло, тяжело, но уже не так безнадёжно, как в первый день. Дрова в печи потрескивали, и от этого звука у Лизы внутри становилось спокойнее: огонь — это всегда порядок. Он либо есть, либо его нет. Никаких «почти». И в этом была такая ясная, почти терапевтическая честность, что ей хотелось на секунду улыбнуться.
Она встала рано — не потому что стала вдруг «правильной барыней», а потому что иначе не успевала. Мозг работал, как после большого проекта: список задач распухал, как тесто на дрожжах. Только здесь дрожжи были из сырости, холода и чужих взглядов.
Лиза надела одно из тёмных платьев предшественницы, но не так, как оно «предполагалось». Она долго крутила его вечером, ощупывала ткань, швы, и в итоге сделала то, что делала бы в салоне с любой вещью, которая «вроде нормальная, но жить в ней невозможно»: распорола лишнее, убрала неудобные складки, слегка укоротила рукав и подшила так, чтобы кисти не выглядели как у сироты на выданье. Нитки были грубые, игла тупая, но руки помнили ремесло. И когда она, стоя у окна, проверила результат в отражении — не зеркале, а настоящем «вот так и живём» отражении — ей стало легче.
Не красавица. Но и не развалина.
Волосы она заплела в тугую косу и заколола шпильками так, что затылок выглядел аккуратно. Никаких локонов и «падающих прядей» — романтика тут пока не предусмотрена. Ей нужно было, чтобы волосы не лезли в глаза, когда она будет разбирать бумаги, щупать стены и разговаривать с людьми, которые пока не верили ни одному её слову.
На кухне уже хозяйничала кухарка. Лиза всё ещё не знала, как правильно обращаться к этой женщине — «кухарка» звучало как роль, а ей хотелось имени, но вчера, в суматохе, спросить не успела.
— Доброе, — сказала Лиза, входя и машинально втягивая носом запах. Пахло кашей, дымом и чем-то кислым — капустой, наверное.
Кухарка оглянулась с выражением лица «опять она».
— Каша, — сказала она коротко, словно докладывала на военном совете. — И хлеб. И… — она повела плечом. — Масла нет.
Лиза кивнула. Масла нет — значит, будет. Не сразу, но будет.
— Как вас зовут? — спросила она спокойным тоном, будто это самый обычный вопрос на свете.
Кухарка будто подавилась воздухом. Секунду молчала, потом буркнула:
— Устинья.
— Устинья, — повторила Лиза и даже улыбнулась одним уголком губ. — Хорошо. Устинья, вы мне потом покажете, что у нас с запасами. Я вчера в погребе была… — она сделала паузу и постаралась, чтобы в голосе не прозвучало отвращение, — но хочу понять, что можно спасти, а что уже только… вон.
Устинья хмыкнула, но уже без злости — скорее с удивлением.
— Спасти? — переспросила она. — Да там и спасать-то…
— Вот и посмотрим, — Лиза взяла миску с кашей и села так, чтобы не выглядеть «госпожой на троне», но и не унизиться до роли служанки. Тут тонкая грань, и она уже чувствовала: если переиграть — её перестанут уважать. Если недоиграть — начнут бояться.
В комнату вошла Прасковья. Она кашлянула — тихо, почти украдкой, но Лиза всё равно заметила. На Прасковье было то же выцветшее платье, в котором она встретила Лизу вчера, и от этого Лизу кольнуло: эта женщина явно могла бы выглядеть иначе, если бы хоть кто-то когда-то подумал о ней как о человеке, а не о приложении к дому.
— С добрым утром, — сказала Лиза, и Прасковья ответила коротким кивком.
Следом появился Ефим-управляющий. Он всё ещё держался так, будто ожидал, что его сейчас обвинят во
