— Простите, я знаю, что звучит странно. В моём мире это нормально. В вашем… — она осеклась, поправилась: — В нашем… пока непривычно.
Агафья посмотрела на неё внимательно.
— Вы говорите так, будто вам трудно назвать этот мир своим.
Лиза улыбнулась сухо.
— Потому что он мне пока не выдавал ни одного повода почувствовать себя дома.
И всё-таки — день за днём — она делала именно это: строила себе «дом» из решений, списков, работы и маленьких перемен.
Вечером Прасковья принесла ей воду для умывания и — неожиданно — маленький узелок.
— Что это? — спросила Лиза.
Прасковья поставила узелок на стол и пожала плечами.
— Травы. От моей подруги. Она… — Прасковья чуть смутилась, словно ей было неловко признавать, что у неё есть подруга, которая «знает про красоту». — Она раньше служила при доме одной дамы. Там… — она кашлянула, — там умели ухаживать.
Лиза развернула узелок. Запах ударил сразу — сушёная ромашка, мята, что-то горьковатое, похожее на шалфей. И ещё тонкий аромат — будто лаванда или розмарин.
— Для кожи, — коротко сказала Прасковья. — Она говорит… если лицо обтирать тёплым отваром, а потом… — Прасковья замялась. — А потом мёдом тонко, на пять минут.
Лиза подняла брови.
— Мёдом? — переспросила она.
Прасковья фыркнула.
— А чем же ещё? У вас тут… — она осеклась. — Раньше вы… ничем. Только пудрой.
Лиза мысленно рассмеялась.
«Пудрой. По грязи. Великолепно».
Она посмотрела на Прасковью и вдруг поняла: это предложение — не про травы. Это про шаг навстречу. Про попытку увидеть в ней человека, а не ту, прежнюю.
— Спасибо, — сказала Лиза искренне. — И… как зовут вашу подругу?
Прасковья чуть заметно оживилась.
— Дарья. Она… она держит что-то вроде… — она искала слово. — Мастерскую. И портниха у неё есть. Очень хорошая. Только дорого.
Лиза усмехнулась.
— Дорого — это как? — спросила она, и в голосе прозвучал привычный деловой азарт. — Дорого, как «лучше не спрашивать», или дорого, как «можно торговаться»?
Прасковья впервые за всё время улыбнулась — коротко, почти незаметно.
— Торговаться… можно. Но с условием.
— Каким?
Прасковья наклонилась ближе.
— Если вы хотите, чтобы портниха приехала сюда… тогда платить надо вперёд. И ещё… — она замялась, — тогда вся округа узнает, что в доме Оболенских снова есть деньги.
Лиза застыла, потом медленно кивнула.
Вот он. Реальный риск.
Но и шанс.
Потому что если она собиралась ехать к Екатерине — ей нужно было выглядеть не только «прилично». Ей нужно было выглядеть так, чтобы никто не посмел сказать: «Оболенская — нищая приживалка».
Она посмотрела на тёмное окно, на своё отражение в стекле — коса, усталые глаза, чужое платье.
— Пусть узнают, — сказала она тихо. — Только пусть узнают правильно. Не что у нас есть деньги. А что у нас есть хозяйка.
Прасковья долго смотрела на неё.
— Вы правда… хотите ехать к государыне? — спросила она вдруг.
Лиза усмехнулась с усталой иронией.
— Я не хочу. Я должна. Потому что если я не поеду — меня сожрут. Тут, как я понимаю, либо ты входишь в игру… либо тебя выносят за дверь.
Она произнесла слово «игра» и тут же вспомнила, как недавно сама пыталась спасаться этой мыслью: «Это, наверное, игра». Но уже не верила.
Это был не спектакль.
Это была жизнь.
И у неё оставался месяц, чтобы научиться в ней выживать — красиво, дерзко и с тем самым выражением лица, с которым она в XXI веке говорила клиентке: «Да, мы сделаем вам чудо. Но для начала — садитесь и не мешайте».
Ночью Лиза долго не могла уснуть. Дом скрипел, как старый корабль, — где-то в стенах перекликались балки, в дымоходе тихо выл ветер, и каждый звук казался слишком громким, слишком настоящим. Это был не страх — скорее напряжённая настороженность человека, который попал в чужую систему координат и пока не понимает, где у неё болевые точки.
Она лежала, заложив руки под голову, и смотрела в потолок. Потолок был низким, неровным, местами потемневшим от копоти. «Ладно, — подумала она, — не пентхаус, но и не землянка. Начнём с этого».
Мысли шли рывками, как если бы мозг перебирал папки с пометками «срочно», «вчера», «если выживу». А потом — неожиданно — накрыло усталостью. Не физической, а той самой, когда ты слишком долго держишь лицо и наконец понимаешь, что рядом никого, перед кем можно его не держать.
Она повернулась на бок, подтянула к себе одеяло — тяжёлое, грубое, пахнущее дымом и сушёными травами — и вдруг поймала себя на том, что этот запах… успокаивает. Не уютный, не «домашний» в привычном смысле, но честный. Здесь никто не притворялся.
Утром дом встретил её другим светом. Солнце, пробравшись через мутные окна, высветило то, что вчера терялось в сумерках: трещины в стенах, облупившуюся побелку, потёртые коврики. И людей — живых, настоящих.
Лиза вышла во двор. Воздух был холодный, с сыростью, но свежий. Земля под ногами — неровная, утоптанная. Она медленно прошлась, осматривая хозяйство, словно клиентку перед большой работой: «Так… тут подчистить, тут укрепить, тут вообще снести и не жалеть».
Возле сарая копошилась Прасковья — чинила что-то, ловко управляясь с инструментами. Увидев Лизу, она выпрямилась, вытерла руки о фартук.
— Рано вы, — сказала она без укора.
— Привычка, — ответила Лиза. — Когда дел много, лучше вставать раньше, чем потом паниковать.
Прасковья хмыкнула.
— Вы… правда другая, — сказала она неожиданно.
Лиза повернулась к ней.
— В смысле?
— Раньше вы во двор не выходили. И на нас так не смотрели.
