двор».
Она поклонилась.
— Благодарю вас.
Выходя из будуара, Лиза поймала в зеркале своё отражение. Миловидная, собранная, спокойная. Но глаза… глаза светились.
И она поняла: это был не просто день.
Это был день, когда ей дали ключ от двери, за которой — её новая жизнь.
И теперь ей нужно было только одно: не уронить этот ключ в грязь.
Екатерина, оставшись одна, не сразу отпустила улыбку.
Она стояла у высокого окна, сквозь которое в будуар лился мягкий, чуть рассеянный свет — такой, что кожа казалась моложе, а мысли яснее. В зеркале напротив отражалась женщина в расцвете власти: прямая спина, спокойный взгляд, едва заметная складка между бровей — след не возраста, а привычки думать наперёд.
— Позови ко мне княгиню Гагарину, — негромко сказала она.
Старшая фрейлина появилась быстро, почти бесшумно, как и положено женщине, знавшей двор не первый десяток лет.
— Ваше Величество изволили звать?
Екатерина кивнула, всё ещё глядя в окно.
— Скажи мне, княгиня… что нынче говорят об Оболенской?
Гагарина позволила себе едва заметную паузу — ровно такую, какую допускают только те, кто умеет говорить правду, не нарушая приличий.
— Говорят разное, матушка-государыня.
Раньше — что жадна, скупа, ищет покровителей постарше и побогаче.
Теперь… — она чуть приподняла бровь, — теперь удивляются. Говорят, будто подменили.
Екатерина усмехнулась.
— Вот именно. Будто подменили.
Она обернулась, прошлась по будуару, коснулась пальцами столика с флаконами.
— Ты видела её сегодня?
— Да, государыня. И, признаюсь, не сразу узнала.
— И я тоже, — сухо ответила Екатерина. — А я редко ошибаюсь в людях.
Она остановилась.
— Взгляд другой. Не бегает. Не ищет одобрения.
Руки — уверенные. Манеры — без жеманства.
И главное — ум. Живой, быстрый. Не тот, что напоказ.
— Говорят, она отказала уже двум почтенным кавалерам, — осторожно добавила Гагарина. — Раньше за подобное держалась бы обеими руками.
— Вот это меня и забавляет, — Екатерина усмехнулась шире. — Женщина, которая вдруг перестаёт нуждаться… всегда становится опасной. И интересной.
Она сделала знак рукой, и фрейлина приблизилась.
— Я думаю о ней, княгиня.
И не только как о модистке.
Гагарина опустила глаза, но в уголках губ мелькнула тень понимания.
— Вы желаете… устроить её судьбу?
— Я желаю, — отчеканила Екатерина, — чтобы такой ум не пропал впустую.
Оболенская может быть полезна.
Двору. Женщинам. Да и государству — опосредованно.
Она помолчала и добавила, уже тише:
— Но одной полезности мало. Женщина без семьи — всегда мишень.
А мне не хочется, чтобы её растащили по углам.
— Вы думаете о браке? — осторожно спросила Гагарина.
— Я думаю о выборе, — ответила Екатерина. — О правильном.
Она подошла к столику, где лежала маленькая корзинка. Внутри, посапывая, шевелился белоснежный комочек.
— Кстати… французский посол был сегодня особенно щедр. Его болонка ощенилась.
Я решила — подарю одну Оболенской.
Гагарина позволила себе лёгкую улыбку.
— Знак расположения?
— И проверки, — спокойно ответила Екатерина. — Посмотрим, как она заботится о том, что слабее её самой.
Она повернулась вновь к окну.
— Если бал-маскарад пройдёт так, как она обещает…
— А он пройдёт, — уверенно сказала Гагарина.
— Тогда, — продолжила Екатерина, — я подумаю о большем.
О покровительстве. О положении.
И, возможно… — она сделала паузу, — о том, кому стоит подойти к ней ближе.
— Ржевскому? — тихо подсказала фрейлина.
Екатерина бросила на неё острый, внимательный взгляд — и вдруг рассмеялась.
— Ах, княгиня…
Не торопись.
Пусть сначала сама поймёт, кто она теперь.
А мужчины… — она махнула рукой, — мужчины всегда подтянутся.
За окном двор жил своей обычной жизнью, не зная, что судьба одной женщины уже начала незаметно переписываться — аккуратно, с королевской рукой и холодным расчётом.
А где-то в коридорах дворца Елизавета Оболенская ещё не догадывалась, что её жизнь только что стала предметом высочайшего интереса.
Глава 5.
Глава 5.
Ржевский терпеть не мог утро при дворе.
Слишком много зеркал, слишком много шелка, слишком много чужих взглядов, которые скользили по нему так, будто он был не человеком, а удачно подобранным украшением к сегодняшнему дню. Он знал этот взгляд — оценивающий, прикидывающий, примеряющий. Знал и то, чем он обычно заканчивается. Вздохами. Письмами. Случайными «встречами» в коридорах. И одинаково скучными признаниями, в которых всегда было больше тщеславия, чем чувства.
Он был к этому привычен.
Высокий, широкоплечий, с выправкой человека, который умеет держать спину не ради красоты, а потому что так учили с детства. Светлые волосы — не выгоревшие, а именно светлые, почти пепельные. Глаза — холодные, серо-голубые, внимательные и слишком наблюдательные для придворного ловеласа. Воспитание — безупречное. Манеры — выверенные. Улыбка — та самая, из-за которой дамы теряли осторожность, а Екатерина — терпение.
Он был из обедневшего рода, но никогда не позволял этому стать оправданием. Читал много. Запоминал ещё больше. И очень рано понял простую истину: при дворе не выживает тот, кто верит словам.
Любовь он когда-то пробовал. По-настоящему. Глупо. Наивно. С фрейлиной, которая умела смотреть так, будто мир заканчивается на двоих. Она клялась. Писала. Плакала. А потом — выбрала титул повыше и кошелёк потолще.
С тех пор Ржевский больше не ошибался.
Он не врал женщинам. Не обещал. Не строил будущего. Брал то, что ему давали, и уходил ровно тогда, когда начинались разговоры о «чувствах». Его за это ненавидели, осуждали, шептались
