за спиной — и всё равно шли.
Екатерину это раздражало.
— Вы портите мне фрейлин, — сказала она ему как-то без обиняков, глядя поверх веера.
Он лишь усмехнулся.
— Они портятся без моего участия, ваше величество. Я лишь оказываюсь поблизости.
Сегодняшний день начался с тех же шепотов. Но среди привычного гула вдруг всплыло имя, от которого у него невольно дёрнулся уголок губ.
Оболенская.
Он знал её. Ту, прежнюю. Знал слишком хорошо, чтобы не испытывать раздражения. Госпожа, которая умела появляться там, где были пожилые сановники, и исчезать сразу после того, как разговор заходил не о подарках, а о долге. Слишком громкий смех. Слишком жадный взгляд. Слишком очевидное желание вырваться наверх за чужой счёт.
Она его бесила.
Не потому, что была опасна. Потому что была прозрачна. А прозрачность при дворе — почти оскорбление.
И потому слухи, которые последние недели бродили по залам, вызывали у него только насмешку.
«Похорошела».
«Совсем другая».
«Государыня ею довольна».
Ржевский слушал и не верил. Люди не меняются так. Не в этом мире. Не за месяц.
Он увидел её мельком — со спины, в полутени зала. Не узнал сразу. Это само по себе было странно. Он привык узнавать людей по походке, по тому, как держат плечи, как склоняют голову. Эта женщина двигалась иначе. Спокойнее. Увереннее. Без прежней суетливости.
«Маска», — решил он.
Хорошо сшитая, но всё-таки маска.
Он уже собирался забыть об этом, когда его вызвали.
К Екатерине он вошёл без суеты, как всегда. Поклонился. Замер.
— Подойдите ближе, Ржевский, — сказала она лениво, но взгляд был цепким.
Он подошёл.
— Скажите мне честно, — продолжила она, — вы слышали, что говорят об Оболенской?
Он позволил себе короткий смешок.
— Слухи, ваше величество, — вещь переменчивая. Особенно когда речь идёт о дамах, которые внезапно перестают интересоваться кошельками стариков.
Екатерина прищурилась.
— Вы всё ещё считаете её охотницей за деньгами?
— Я считаю, — ровно ответил он, — что прошлое редко исчезает без следа.
Она помолчала. Потом усмехнулась — той самой улыбкой, от которой обычно начинались неприятности.
— А я считаю, что вы слишком уверены в себе, Ржевский.
Он склонил голову.
— Это одно из моих немногих утешений.
— Я хочу, чтобы вы к ней присмотрелись.
Он поднял взгляд резко.
— Прошу прощения?
— Не делайте вид, что не поняли. Пока — просто присмотрелись. Без намёков. Без резких движений.
Он рассмеялся уже открыто.
— Вы хотите меня наказать, государыня?
— Я хочу вас женить, — спокойно сказала она.
Он замер. Потом медленно выдохнул.
— Тогда позвольте уточнить: чем я так провинился?
— Тем, что вы слишком долго остаетесь свободны, — отрезала она. — И тем, что эта женщина… — она сделала паузу, — может оказаться вам полезной.
— Оболенская? — недоверчиво переспросил он. — Она скорее сочтёт меня неподходящим. У меня нет ни возраста, ни состояния, чтобы её заинтересовать.
Екатерина улыбнулась чуть шире.
— Вот именно поэтому мне и интересно, что из этого выйдет.
Она встала, давая понять, что разговор окончен.
— Бал-маскарад скоро, Ржевский. После него мы вернёмся к этому разговору. А пока… наблюдайте.
Он поклонился и вышел, чувствуя странное раздражение.
Оболенская.
Если это была игра — он её раскусит.
Если притворство — сорвёт маску.
А если… если слухи вдруг окажутся правдой —
Он резко остановился в коридоре и усмехнулся.
— Нет, — сказал он тихо самому себе. — Чудес не бывает.
Но почему-то впервые за долгое время ему стало любопытно.
Ржевский ушёл от Екатерины не сразу.
Он прошёл несколько залов, не замечая ни зеркал, ни фрейлин, ни привычного шелеста юбок. Мысли впервые за долгое время были не лениво-ироничными, а цепкими, будто кто-то задел в нём старую, давно заросшую занозу.
Оболенская.
Имя всплыло снова — не как раздражение, а как вопрос. И это злило куда больше.
Он прекрасно помнил прежнюю Елизавету Оболенскую. Помнил слишком хорошо, чтобы спутать её с нынешней. Та женщина была шумной, жадной до внимания, суетливой в жестах. Всегда с лёгкой улыбкой, за которой читался расчёт. Всегда с чуть прищуренным взглядом — будто прикидывала, сколько ещё можно вытянуть из собеседника.
А эта…
Эта молчала.
Он видел её сегодня мельком — уже не со спины. Лицо спокойное, взгляд прямой, без привычной липкости. Она не ловила его глазами. Не искала. И, что хуже всего, — не боялась.
— Значит, маска, — пробормотал он себе под нос, останавливаясь у окна.
За стеклом двор жил своей жизнью: экипажи, караулы, шорохи большого механизма власти. Всё было на своих местах. Кроме одной детали.
Если это была игра — она была слишком тонкой.
Если притворство — слишком дорогостоящим.
А если нет…
Он резко отмахнулся от мысли.
Нет. Он слишком хорошо знал этот двор, чтобы верить в внезапные превращения. Здесь не меняются — здесь учатся скрываться лучше.
И всё же приказ Екатерины был недвусмысленным.
«Присмотреться».
Он не собирался ухаживать. Не собирался флиртовать. Тем более — спасать. Он просто будет наблюдать. Смотреть. Проверять. Ловить несостыковки.
И если Елизавета Оболенская снова окажется той самой — он это увидит первым.
Мысль о маскараде неожиданно перестала быть скучной.
Он вспомнил, как Екатерина говорила о нём — «слишком долго свободен».
Слишком удобно.
Слишком независимо.
Женитьба была для него не страхом — а клеткой. Он видел достаточно браков, чтобы знать: за красивыми
