я не собираюсь жить так, будто мы тут все на каторге.
Сестра подняла глаза. Взгляд был колючий.
— А как вы собираетесь жить? — спросила она холодно. — Вы же… — снова осеклась, но Лиза прекрасно поняла: «Вы же всегда жили иначе. Вы же всегда хотели только балов и золота».
Лиза отложила ложку и посмотрела прямо.
— Я собираюсь жить так, чтобы этот дом не развалился на нас зимой. Чтобы люди не кашляли по ночам. Чтобы мне не было стыдно смотреть вам в глаза. Вот так я собираюсь.
Сестра молчала. Лиза видела, как в её лице дрогнуло что-то — не смягчение, нет. Скорее… недоверие, смешанное с растерянностью.
— Как вас зовут? — тихо спросила Лиза.
Женщина будто вздрогнула.
— Прасковья, — ответила она, как будто имя было чем-то личным и опасным.
— Прасковья… — повторила Лиза, запоминая. — Хорошо. Прасковья, давайте так: вы не обязаны меня любить. Я и сама себя иногда не обязана. Но нам надо работать вместе.
Слово «работать» прозвучало непривычно для этой комнаты. Даже управляющий, стоявший у двери, поднял голову.
— Управляющий, — сказала Лиза, переводя взгляд на сутулого мужчину. — Ваше имя?
Он кашлянул в кулак.
— Ефим, барыня.
— Ефим. Мне нужен обход. Прямо сейчас. Покажете, где самое худое место?
Ефим явно ожидал другого: приказов, претензий, капризов. А тут — деловой тон, будто перед ним не капризная вдова, а… начальник. Он кивнул, всё ещё не понимая.
— Горничные, — продолжила Лиза, обращаясь к двум девушкам, которые стояли в стороне. — Как вас зовут?
Они переглянулись.
— Марья, — сказала первая, опуская глаза.
— Дуня, — шепнула вторая.
— Марья, Дуня. Сегодня мы вымоем окна в большой комнате. И… — она оглядела стены, — проветрим всё. Понимаю, холодно. Но иначе мы тут все задохнёмся в этой сырости.
Кухарка фыркнула.
— Проветривать зимой? — сказала она с таким видом, будто это была самая глупая идея века.
Лиза подняла бровь.
— Не зимой. Сейчас. И по чуть-чуть. Окна — на пять минут. Потом закрыли. Потом снова. Я в прошлом мире… — она осеклась, заменяя слова: — Я знаю, что сырость и духота убивают быстрее холода.
Её чуть не выдало это «в прошлом мире», но никто не обратил внимания. Для них она просто говорила странно — как после болезни.
Она вышла во двор вместе с Ефимом. Холод ударил в лицо. Небо было низкое, серое. Земля под ногами — мокрая, вязкая.
Во дворе стояли пустые сараи, покосившийся навес, куча старых досок. Забор местами провалился. Сад — запущенный, с голыми ветками и сгнившими яблоками под деревьями. Всё выглядело так, будто хозяйство держалось на честном слове и упрямстве тех, кто не мог уйти.
Ефим показывал молча. Только иногда говорил коротко:
— Тут крыша течёт. Тут печь плохо тянет. Тут пол провалится, если… — он запнулся, глядя на Лизу: раньше, видимо, ему было всё равно, провалится пол или нет, лишь бы хозяйка не придиралась.
Лиза слушала и отмечала в голове: крыша, печь, пол, окна, запас дров, припасы.
— А погреб? — спросила она наконец.
Ефим махнул рукой.
— Там… — он замялся. — Там не очень.
— Пойдёмте.
Погреб встретил их запахом. Гнилым, сладковатым, тяжёлым. Лиза едва не отшатнулась. Внизу было темно, сыро, холодно. На полках лежали овощи — часть сгнила, часть была мягкой, с пятнами плесени. Буряки — вялые, морковь — полугнилая, луковицы — некоторые проросли, некоторые превратились в мокрую кашу.
— Это… всё? — спросила она тихо.
Ефим отвёл взгляд.
— Так-то… да. Барыня раньше… — он не договорил.
Лиза поняла: предшественница экономила даже на еде. Или не умела хранить. Или ей было плевать. А людям приходилось выкручиваться.
— Огород у вас есть? — спросила Лиза, стараясь не сорваться.
— Есть, — кивнул Ефим. — Небольшой. Возле нашей избы. Мы… — он кашлянул. — Мы его держали, барыня. И вам… — он снова запнулся. — И вам носили.
Лиза медленно выдохнула. Внутри поднялось чувство, похожее на стыд. Хотя это была не она. Но теперь это — её ответственность.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, завтра мы едем в город. И покупаем: зерно, соль, муку, нормальные овощи. И… — она посмотрела на полки, — бочки. Новые. И крышки. И всё, что нужно, чтобы не хранить еду как попало.
Ефим удивлённо поднял голову.
— Завтра? — переспросил он.
— Завтра, — подтвердила Лиза. — Потому что иначе мы зимой будем есть плесень и молиться, чтобы не умереть.
Когда они поднялись наверх, Лиза почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Не от холода — от напряжения. Она старалась держаться, но внутри всё равно накатывало: «Господи, куда я попала. И что мне теперь делать».
Она вернулась в дом и, не раздеваясь, прошла в свою комнату. Села на кровать. Посмотрела на стены, на окно, на шкаф с унылыми платьями.
«Так, — сказала она себе. — Паника потом. Сейчас — план».
Она достала из сундука маленький мешочек с монетами и пару украшений — ровно столько, чтобы не привлекать внимания, но чтобы хватило на первые закупки. Остальное — пока спрятать обратно. Она ещё не знала, кому можно доверять. Даже в этом доме.
Потом вышла снова — к столу, где Марья и Дуня уже начинали мыть окна. Прасковья стояла рядом и молча наблюдала.
— Прасковья, — сказала Лиза мягче, чем раньше. — Вы умеете шить?
Та усмехнулась.
— А что, вы только сейчас заметили, что у вас платье на локте расползлось?
Лиза посмотрела и тоже усмехнулась — впервые по-настоящему.
— Заметила. Просто раньше меня бы это бесило.
