class="empty-line"/>
Нет. Нет-нет. Это… это нельзя. Это — ключ. Это — единственное доказательство того, что я не сошла с ума.
Елизавета поднялась и, не понимая зачем, дёрнула дверцу маленького шкафчика. Внутри — аккуратно сложенное бельё, грубое, серое, и платье — темное, простое. Не театральное. Реальное.
Её грудь сжалась.
Она схватилась за голову обеими руками, и волосы… волосы оказались другими. Тяжёлыми, спутанными, длинными. Не уложенными, не окрашенными. Просто — живыми и запущенными.
Господи… что у меня на голове?… Это что, я теперь хожу как…
Она не успела закончить мысль. У двери послышался лёгкий шорох.
Елизавета замерла, словно её поймали на месте преступления.
В дверном проёме появилась женщина. Монахиня — чёрное одеяние, белый чепец, спокойное лицо, в котором строгая доброта уживалась с привычкой видеть чужие беды каждый день. В руках — поднос с кружкой.
Она сказала что-то, и голос её был мягкий, но уверенный. Елизавета услышала слова, поняла смысл — и именно это было самым страшным: она понимала.
Я что, ещё и языки внезапно выучила?
Монахиня подошла ближе, поставила поднос на стол.
Елизавета молчала. Молчала намертво. Потому что если она сейчас откроет рот, оттуда выйдет либо истерика, либо мат — и оба варианта в монастыре выглядят неуместно.
Монахиня наклонила голову, внимательно посмотрела ей в лицо. Потом — на руки, на то, как дрожат пальцы.
— Госпожа Елизавета… — произнесла она осторожно, будто пробовала, узнает ли больная своё имя.
Елизавета вцепилась в это слово: «госпожа». Значит, не пациентка в частной клинике. Значит, не «Елизавета Сергеевна, у нас для вас терапия». Значит… эпоха.
Она заставила себя кивнуть. Небольшое движение — почти механическое.
Монахиня вздохнула — так вздыхают люди, которые уже всё поняли, но надеются, что ошибаются.
— Вы… не помните? — спросила она чуть тише.
Елизавета снова кивнула. Коротко.
Это была первая ложь. Или первая спасательная верёвка.
Амнезия. Отлично. Универсальный чит-код. Спасибо, мозг, что ты хотя бы это придумал.
Монахиня подошла к тазу, смочила полотенце и протянула ей. Елизавета взяла — руки холодные, полотенце пахло щёлоком и травами.
Она подняла взгляд на зеркало.
И в этот момент её будто ударило.
Лицо было молодым. Но не её. Скулы другие, губы тоньше, подбородок чуть тяжелее. Кожа — бледная, без привычного ухода. Под глазами — синеватые тени. Но главное — взгляд. Взгляд был её. Живой, злой, испуганный. В чужом лице — её взгляд.
Елизавета замерла, не моргая.
Ну всё. Всё. Значит, это не сон. Потому что сон не делает тебе новое лицо без согласования.
Она с силой провела мокрым полотенцем по щекам, как будто могла стереть реальность. Вода была ледяная. Кожа вспыхнула.
Монахиня наблюдала, не вмешиваясь.
Потом сказала:
— Лекарь придёт позже. Он уже был вчера. Говорит, что у вас… — она замялась, словно слово было неудобным, — расстройство памяти после потрясения. Вам нужен покой. Тёплое питьё. И… не мучить себя.
Елизавета снова кивнула.
Ей хотелось спросить: «Какой год? Где я? Кто правит? Почему у вас нет батарей?»
Но она молчала. Потому что любая фраза могла выдать её с головой. Могла звучать чуждо. Слишком современно. Слишком… настоящей.
Монахиня достала из рукава маленький свёрток — письмо. Пожелтевшая бумага, печать.
И в этот момент Елизавета почувствовала, как внутри поднимается холодная, очень ясная мысль:
Информатор. Мне нужен информатор. И это она. Только не спугни. Только не сорвись.
Монахиня протянула письмо, и Елизавета взяла его обеими руками — как святыню. Пальцы дрожали, а бумага была плотная, дорогая.
На письме было написано её имя. Её — и не её.
Елизавета, не разрывая печати, подняла глаза на монахиню. Вопрос — без слов: что это?
— Это вы написали… — тихо сказала монахиня. — Перед отъездом. Вы просили… если с вами случится беда, передать вам, когда очнётесь.
Елизавета замерла. Ком в горле.
Письмо… предшественницы. Значит, та, в чьём теле я… знала. Готовилась. Чёрт…
Она осторожно сломала печать. Развернула бумагу.
Строки были ровные, аккуратные, но в них чувствовалась спешка. Елизавета читала, и каждое слово было как гвоздь, вбитый в сознание:
…Елизавета Оболенская… вдова…
…прибытие ко двору через месяц…
…по высочайшему повелению… на очи Ее Императорского Величества…
…помнить о приличиях… не позорить имя…
…не доверять никому…
…бережно хранить брошь…
Елизавета остановилась на последней строчке и почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.
Брошь. Значит, она была здесь. И теперь её нет.
Она судорожно пролистала письмо ещё раз глазами, выискивая намёк — где, как, зачем. Но письмо было больше похоже на попытку оставить инструкцию самой себе, чем на объяснение происходящего.
Елизавета сжала бумагу. Потом заставила себя разжать, аккуратно сложила.
Монахиня, будто читая её мысли, сказала:
— Вы искали брошь… утром. Когда проснулись. Я… — она замялась. — Я не видела её. Но вы держали её в руке, когда вас привезли. Лекарь говорил… странная вещь. Очень дорогая. Возможно… потерялась при дороге.
Елизавета медленно выдохнула.
«Потерялась при дороге». Ну да. Конечно. И мой паспорт тоже «потерялся при дороге», и телефон, и Wi-Fi…
Она снова молчала. Но внутри уже работал мозг — быстро, жёстко.
Так. У меня есть месяц. Месяц до Екатерины. Это не шутка. И мне надо выглядеть так, чтобы хотя бы не умереть от стыда. Волосы… руки… платье… эти… как их… корсеты. Господи, я же в жизни корсет не носила добровольно. Я даже бюстгальтер иногда ненавижу.
Её взгляд снова упал на таз. На воду. На собственное отражение.
Ладно. Сначала — не сойти с ума. Потом — информация. Потом — выживание.
Монахиня подошла к окну, приоткрыла ставню, и в комнату вполз свежий воздух —
