море.
Она сделала последние штрихи на волосах клиентки, закрепила прядь, отступила назад и сказала:
— Всё. Идите покорять. Если вам кто-то скажет, что вы не идеальны — я их подстригу. Без спроса.
Клиентка рассмеялась, обняла её — осторожно, чтобы не испортить укладку — и ушла.
Лиза осталась одна. Усталая, довольная, как после удачно завершённого марафона. Она сняла перчатки, потёрла запястья, посмотрела на свои руки — тонкие, сильные. Руки, которые дали ей всё это.
Телефон вибрировал на столике. Сообщение от мамы: «Как ты? Не забывай есть. И не стой под кондиционером». Как будто мама могла управлять погодой в мире, если напишет это в мессенджере.
Лиза улыбнулась и ответила: «Жива. Ем воздух. Люблю тебя».
Папы у неё не было уже несколько лет — инфаркт, неожиданно, как всегда бывает с тем, что тебя лишает опоры. Но она до сих пор иногда ловила себя на том, что хочет ему позвонить и сказать: «Пап, ты бы видел, где я». Он бы фыркнул, подмигнул и ответил: «Только не говори, что опять без шапки». Хотя в Париже, в Милане и на съёмках в Дубае шапка как-то не особо вписывалась.
Она шла по жизни одна. Не потому что была несчастной. Просто у неё всё время было одно огромное «потом». Потом отношения. Потом семья. Потом отдых. Потом. А потом наступало новое «сейчас», и оно съедало всё.
Один раз она пыталась. Мужчина был красивый, уверенный, говорил правильные слова. А потом оказалось, что правильные слова — это его профессия. Он хотел её квартиру, её прописку, её ресурсы. И Лиза, посмотрев на него, подумала: «Удивительно. Я умею отличать хорошие волосы от плохих, а людей — ещё учусь». После этого она закрыла эту дверь. Не хлопнула — просто тихо закрыла, чтобы не было сквозняка.
Ей хватало работы. Ей хватало движения. Ей хватало мира, который она построила сама.
И вот поэтому она была так уставшей в тот вечер. Настоящая усталость — не когда ты много работал, а когда ты много держался.
Она приехала домой поздно. Сняла обувь, поставила на пол сумку, прошла на кухню. Налила себе чай. У неё был любимый — зелёный, с бергамотом и чем-то ещё, что продавцы называли «нотами весеннего утра», хотя на вкус это было как «пожалуйста, не умирай прямо сейчас».
Она включила лампу — мягкий свет, уютный, как будто квартира сама пыталась её обнять. На столе лежала коробка. Прямоугольная, аккуратная, обмотанная бумажным скотчем. На ней была наклейка доставки. И дата — сегодняшняя.
— Я ничего не заказывала, — произнесла Лиза вслух и тут же фыркнула. — Ну да, конечно. Сейчас открою — там будет «поздравляем, вы выиграли вертолёт». Спасибо, до свидания.
Коробка была тяжёлая. Очень. Для обычной посылки — слишком тяжёлая. Лиза постучала по ней ногтем. Звук глухой, как у дерева.
Она принесла нож, аккуратно разрезала скотч. Открыла.
Внутри был ларец.
Старинный. Тёмное дерево, резьба, потёртости, металлические уголки, как будто он пережил не одну поездку. Запах — старого дерева, пыли и чего-то ещё, неуловимого. Запах времени.
Лиза замерла.
— Ну вот… — прошептала она. — Вот этого мне сейчас не хватало. Спасибо, Вселенная. Ты умеешь делать подарки, да.
В ларце лежала брошь.
Не «викторианская», не «под старину», а настоящая. Тяжёлая, холодная. С камнями — не бриллианты, но что-то очень красиво огранённое. Металл — золото? Или сплав? Лиза не была ювелиром, но чувствовала цену вещей.
Она подняла брошь, поднесла ближе. На обороте — гравировка.
Лиза прищурилась, потому что буквы были тонкие, старые, с завитками:
«Елизавете…»
Её сердце дёрнулось.
Она прочитала дальше, медленно, не веря глазам.
Там было имя. И фраза, которая по коже шла мурашками.
Елизавета чувствовала, как реальность вокруг слегка смещается, как будто воздух в кухне стал плотнее.
— Что за… — прошептала она. — Нет. Нет-нет-нет. Это какой-то розыгрыш. Это… мама? Нет, мама бы так не смогла. Это… коллеги? Ну если коллеги — то я их уволю. Всех. Сразу.
Она проверила коробку. Никаких записок. Никаких вложений. Только ларец и брошь.
Лиза снова посмотрела на гравировку. Пробежала глазами по буквам. Имя. Упоминание Екатерины. Слова, которые не могли быть шуткой.
Она откинулась на спинку стула и рассмеялась — тихо, нервно.
— Так, Лиза. Давай по пунктам. Первое: ты устала. Второе: ты перенервничала. Третье: ты сейчас выпьешь чай, ляжешь спать, а утром найдёшь рациональное объяснение. В крайнем случае — не рациональное, но объяснение. Например: это реклама исторического сериала. Да. Конечно. Исторический сериал про парикмахера. Мечта.
Она взяла брошь в ладонь. Холод пробрал кожу.
И вдруг ей захотелось… почему-то захотелось её держать. Как будто эта тяжесть была якорем.
Она вспомнила, как подруги смеялись: «Лиза, ну прочитай хоть одну книжку про попаданок. Ну вдруг пригодится!» Она всегда отмахивалась:
— Мне и так хватает людей, которые попадают в сложные ситуации. Я каждый день с ними работаю. Зачем мне ещё это дома?
И вот сейчас, глядя на брошь, Лиза поняла, что если бы она прочитала хоть одну такую книгу, она бы хотя бы знала, что делать. А так она знала только одно: в подобных историях всегда сначала происходит что-то странное, а потом герой просыпается там, где ему не место.
Она подняла кружку, сделала глоток. Чай был тёплый, пах бергамотом. Мир пока ещё был на месте.
Лиза положила брошь на стол. Потом снова взяла. Потом снова положила.
— Ладно, — сказала она. — Я её не выброшу. Я не идиотка. Это раритет. Это… это вообще… Это если продать, можно купить… ну не остров, но хотя бы нормальный отпуск.
Она усмехнулась и снова посмотрела на гравировку.
Её вдруг кольнула мысль — тонкая, неприятная:
А если это не шутка?
Лиза резко поставила кружку. Встала. Прошлась по кухне. Села снова.
— Нет, — сказала она
