— у окна, перебирая ленты и пытаясь запомнить названия цветов, которые Елизавета придумала ей сегодня: «пепельная роза», «лунное серебро», «морозная сирень».
Елизавета писала:
что для причёсок нужна фиксация — и она предлагает использовать пудру на основе крахмала, смешанную с сухими лепестками, и тонкий слой воска в нужных местах;
что для макияжа она просит разрешения на закупку определённых компонентов через аптеку, без вредных примесей;
что она готова представить образцы и продемонстрировать результат лично в будуаре;
и что ей нужна помощь: два-три человека из дворцовой службы, которых можно временно выделить для обучения базовым навыкам — потому что одна она не справится с десятками фрейлин.
В конце она добавила фразу — осторожно, почти невинно:
«…и если Ваше Величество сочтёт возможным, я была бы счастлива сделать для Вас не только причёску, но и маленькую тайну красоты, которую женщины будут передавать шёпотом — и при этом благодарить только Вас».
Елизавета поставила точку, перечитала — и улыбнулась.
— Ну что, государыня, — прошептала она, — попробуй теперь отказаться.
Мария посмотрела на неё с новым выражением.
— Ты сейчас улыбаешься… как хищница.
Елизавета подняла брови.
— Я просто женщина, которая поняла: в этом мире выживает не самая красивая. А самая умная.
Анна тихо сказала:
— И самая смелая.
Елизавета на секунду задумалась.
— Да, — признала она. — И самая смелая.
Письмо запечатали. Слуга должен был доставить его утром.
А Елизавета, впервые за долгое время, легла спать не с ощущением ужаса, а с ощущением азартной, опасной игры — в которой она наконец-то умеет играть.
И где ставка — её новая жизнь
Глава 8.
Глава 8.
Санкт-Петербург умел менять лица быстрее любой женщины. Вчера он был серым, мокрым, слипшимся, будто парик после дождя — и в этом парике застряли и ветер, и шепотки, и ледяная мелочь на камне. А сегодня — блестел. Лёгким морозцем по крышам, тонкой коркой на лужах во дворах и тем самым «государственным» воздухом, который будто бы заранее знает, кого сегодня допустят к улыбке, а кого — нет.
Елизавета Оболенская проснулась раньше всех. Даже раньше собственной мысли «я в прошлом», которая обычно пыталась выпрыгнуть из головы первой, как кошка из мешка. Мысль, правда, тоже проснулась — но уже не с воплем, а с усталым зевком: да, да, всё ещё здесь, не притворяйся, что это сон.
Умывание — вода ледяная, как честность, и потому честнее уже некуда. Елизавета стиснула зубы, вытерла лицо полотном, пахнущим мылом и лавандой (лаванда была роскошью, но сестра мужа настояла — «барыня должна пахнуть так, чтобы люди понимали: вы не от бедности в обморок падаете, а от тонкости натуры»).
Тонкость натуры, конечно.
— Ты опять встала, как солдат, — сонно пробормотала Мария, сестра покойного мужа, появляясь в дверях, закутанная в тёплый платок. В темноте её глаза казались ещё серьёзнее, чем днём. — Нормальные барыни в это время только выбирают, на какой бок перевернуться.
— Нормальные барыни, — отозвалась Елизавета, затягивая на талии шёлковый халат, — не собираются за две недели превратить императорский каприз в бизнес. И не имеют, кстати, в помощницах бывшую монашку и аптекарскую дочку, которая умеет смешивать помаду, но пугается, когда её просят назвать оттенок.
— Я не пугаюсь, — раздался из коридора тонкий голосок, и в комнату почти вбежала Аглая, прижимая к груди деревянный ящик, завязанный верёвкой. Щёки у неё были красные от холода, глаза блестели от раннего подъёма и важности момента. — Я… я просто боюсь ошибиться.
— Ошибка — это когда ты кладёшь в крем то, что потом нельзя смыть даже молитвой, — сухо сказала Анна.
Анна, бывшая монашка, вошла за Аглаей тихо, как тень — только не тень унылая, а тень организованная: в руках — список, на губах — лёгкая строгость, в глазах — впервые за долгое время любопытство. И это было самое удивительное. Как будто в этой женщине, ещё недавно говорившей «грех» так, словно это нож, вдруг проснулась жизнь.
— Анна, — Елизавета улыбнулась ей искренне. — Ты не поверишь, но сегодня я буду просить тебя не про молитвы.
— Я уже не удивляюсь, — ответила Анна. — Вчера вы попросили меня измерять головы фрейлинам… лентой.
— Это, между прочим, начало новой эпохи, — с важностью сказала Елизавета. — Эпохи, где головы измеряют не только коронами.
Мария прыснула, а Аглая, как всегда, покраснела — то ли от смеха, то ли от гордости за то, что она теперь тоже участвует в «эпохах».
За последние две недели жизнь Оболенской стала похожа на ярмарочную карусель: только вместо музыки — шорох тканей, вместо криков — приказы, вместо сладкой ваты — запах воска, пудры и горячей воды. Апартаменты, которые Екатерина велела выделить «для приготовления к маскараду», быстро превратились в мастерскую: в одной комнате — ткани и маски, в другой — парики и ленты, в третьей — стол Аглаи с баночками, ступками и смешными названиями на бумажках: «розовая на губы (не яд)», «пудра светлая (не мука)», «румяна нежные (не свёкла, хотя очень хочется)».
— Ты уверена, что это не яд? — скептически спросила Мария, когда Аглая в первый раз принесла баночку с помадой.
— Уверена, — обиделась Аглая. — Там воск, масло… и сок розы.
— Сок розы звучит как начало трагедии, — хмыкнула Елизавета. — Но пока трагедия у нас только в том, что у меня нет лака для волос.
С лаком был отдельный разговор. Лак — вещь будущего. Здесь же существовали лишь смолы, жир, воски и всякая святая смесь, которой можно было приклеить к голове пол-птицы, но нельзя было потом эту голову без потерь привести в человеческий вид.
И Елизавета выкручивалась. Смешивала сахарный сироп, осторожно подбирала пропорции, спорила с Анной о том, можно ли «обманывать природу» ради причёски (Анна сперва
