вдруг представила, как на неё наваливаются чужие руки, чужие «милочка, вы же понимаете», чужие «мы так рассчитываем». И захотела отмыться.
Она сделала шаг назад, будто инстинктивно сохраняя дистанцию.
— Благодарю за предупреждение, — сказала она.
Разумовский кивнул.
— Я не предупреждаю. Я… наблюдаю. И, возможно, — добавил он чуть мягче, — я не против, чтобы вы выжили. Вы… полезны.
«Ах, вот оно. Полезна. Не красива, не любима, не желанна — полезна. Прекрасно. Всё как я люблю.»
Она улыбнулась, но в улыбке было больше стали.
— Полезность — лучше, чем пустота, — ответила она.
Разумовский удивлённо взглянул, будто не ожидал такого философского поворота от «модистки».
И в этот момент — как будто по сценарию, который писал не автор, а сама судьба — послышались другие шаги. Быстрые. Лёгкие. Чуть ленивые, как у человека, который уверен, что мир его ждёт.
Елизавета ещё не повернулась, а уже поняла: это он.
Голос прозвучал с той самой безупречной вежливостью, за которой всегда прячется насмешка:
— Ах, вот где вы спрятались, госпожа Оболенская. Я уже подумал, что вы сбежали от своих поклонников… или, наоборот, пошли их собирать.
Елизавета повернула голову — и увидела Ржевского.
Он выглядел так, будто бал — его естественная среда обитания. Высокий, подтянутый, в мундире, который сидел на нём как влитой. Волосы — светлые, аккуратно убранные, взгляд — голубой, насмешливый, и в этом взгляде было столько уверенности, что хотелось либо рассмеяться, либо дать ему по лбу… но сначала рассмеяться.
Он остановился, заметил Разумовского и чуть наклонил голову:
— Ваше сиятельство.
Тон был уважительный. Но глаза улыбались.
Разумовский ответил тем же.
И Елизавета ощутила, что между этими двумя — не дружба. И даже не вражда. Скорее… соревнование. Молчаливое, но очень настоящее.
Ржевский перевёл взгляд на неё.
— А вы, госпожа Оболенская, — он сделал паузу, словно пробовал её имя на вкус, — всё ещё не признаёте старичков?
Елизавета подняла бровь.
— А вы, господин Ржевский, всё ещё не нашли себе занятия, кроме как считать чужих старичков?
Он засмеялся — легко, красиво, будто музыка.
— О, я нахожу занятия. Просто вы… весьма занимательны.
Она улыбнулась сухо.
— Я сомневаюсь, что вы умеете заниматься чем-то, кроме себя.
Ржевский приложил руку к груди — театрально.
— Как больно, сударыня. Вы разбиваете мне сердце.
Елизавета посмотрела на него прямо.
— Не льстите себе. Сердце у вас, судя по слухам, давно в залоге у вашего самолюбия.
Разумовский тихо кашлянул — то ли скрывая улыбку, то ли напоминая о своём присутствии.
Ржевский же только заинтересованно прищурился.
— Так вот какая вы теперь, — тихо сказал он, и в его голосе вдруг появилось что-то иное. Не шутка. Не игра. Настоящее любопытство. — Вас… подменили?
Елизавета почувствовала, как по спине пробежал холодок. Вот оно. Опасный вопрос.
Она сделала вид, что не поняла.
— Меня? — спросила она невинно. — Господин Ржевский, вы слишком много фантазируете.
Ржевский улыбнулся уголком губ.
— Я фантазирую ровно столько, сколько позволяет мне ваша… загадочность.
Разумовский посмотрел на Елизавету внимательно, будто запоминая её реакцию.
И она вдруг поняла: вот так и начинается дворцовая интрига. Не с заговоров. С вопросов. С взглядов. С того, кто заметил, что ты стала другой.
Елизавета сделала шаг в сторону, словно освобождая себе пространство.
— Господа, — сказала она ровно, — если вы закончили обсуждать мою персону, я бы хотела вернуться к делу.
Ржевский приподнял бровь.
— К какому же?
Она улыбнулась — и впервые в этой сцене улыбка была по-настоящему её, из XXI века, дерзкая.
— К тому, чтобы не дать вам обоим умереть от скуки, — сказала она. — Потому что без моих костюмов и причёсок ваш бал будет выглядеть так, словно его устроили в казарме.
Ржевский рассмеялся.
— О, сударыня… вы опасны.
Елизавета посмотрела ему в глаза.
— Я полезна, — сказала она, намеренно повторив слово Разумовского. — А опасной меня делаете вы. Своими вопросами.
Разумовский чуть наклонил голову.
— Тогда будем осторожны, — тихо сказал он.
Ржевский шагнул ближе — всего на полшага, но этого хватило, чтобы Елизавета почувствовала его тепло и запах — табак, холодный воздух, дорогая кожа перчаток.
— А я не хочу быть осторожным, — произнёс он тихо, почти шёпотом, так, чтобы услышала только она. — Я хочу понять, кто вы теперь.
Елизавета удержала лицо. Не дала себе дрогнуть.
Внутри же — всё дрогнуло.
«Вот же чёрт. И вот с таким жить?»
Но в этом «чёрте» было что-то… живое. Опасное. И, к сожалению, очень притягательное.
Она отступила на шаг.
— Поймёте, — сказала она спокойно. — Если переживёте мой бал.
И ушла первой, оставив двух мужчин в галерее — одного серьёзного, другого смеющегося — и оставив за собой лёгкий шлейф ощущения, что игра началась по-настоящему.
Глава 12.
Глава 12
Прошёл почти месяц после бала, а Елизавете всё ещё казалось, что она живёт в странном, слишком ярком сне, который никак не желал рассеиваться.
Петербург уже не оглушал её шумом — наоборот, начал узнавать. Улицы, по которым раньше она ходила настороженно, теперь принимали её как хозяйку. Дворец остался где-то позади, но его дыхание ощущалось во всём: в поклонах, ставших чуть глубже, в взглядах — внимательных, изучающих, иногда завистливых.
Салон, который Екатерина сначала позволила занять «временно», теперь фактически стал её. Бумаги о долгосрочной аренде были подписаны без лишнего шума — будто это решение созрело давно и не требовало обсуждений.
