и лекарь боярский, иноземный, с уважением смотрит.
Это уж промолчать про няньку, которую Устя одна выхаживает. Аксинья хоть раз воды принесла? Хоть чем помогла? И не надо врать родимой матери, а то она розгу-то обчистит!
То-то и оно.
Весь ум старшей дочери достался, Аксинье коса осталась. Да и та общипанная.
Вот и дулась младшая боярышня, вот и шла в храм Божий нехотя.
И кошель еще этот... лежит. И что с ним дальше-то делать?
Страшно все. Непонятно.
Вот и двери храма.
Перекрестились, честь по чести, тремя перстами, поклонились, вошли, встали на отведенной для женщин половине. Устя по сторонам и не смотрела, завернулась в платок, уставилась в пол.
Молчала.
Страшновато все же.
Это храм тех, кто вырубал священные рощи, сжигал волхвиц, разжигал толпу и натравливал на жриц Живы-матушки.
Те, кто приговорил Верею.
Те, кто шептал на ухо Фёдору, кто разрешил и разводы, и монастырь, кто потакал ему во всем.
Устя сама, по своей воле, пришла к волку в пасть. И пока... пока она ничего не чувствует.
Храм. Ладан. Люди. Но — и только.
Если бросить взгляд из-под платка, можно увидеть, что происходит в храме. Можно... молиться? Или не стоит?
Как вообще узнавали волхвиц? Устя ведь не знает об этом!
Может, есть какое-то средство? Молитва особая, или вода святая? Или ей должно стать плохо в храме?
Молиться она дома пробовала, получалось как обычно. Слова — и слова.
В монастыре она и в келье билась, и руки кусала, и кричала, и волосы рвала на себе. Бывало. И не слышал Господь.
А в храме?
А как прабабка Агафья справляется? Она и жизнь прожила, и в храм ходила... точно, ходила. Или у нее тоже какое-то средство есть?
Устя не знала, но справедливо опасалась. А вдруг?
Вот и стояла молча, глядела по сторонам. И сама себе не поверила... опять?!
Фёдор?!
Точно, царевич. Стоит, по сторонам смотрит, одет просто, но она-то его и в дерюге узнает. И свита с ним. Вот он, Михайла неподалеку трется, вот еще несколько людей... одеты нарочито просто, да держатся спесиво. Кто-то из бояричей?
Может и такое быть. А, вот Фёдоров дружок, боярич Кусин. Потом он боярином стал, заматерел. Фёдор, может в насмешку, даровал ему новую фамилию. Кусакин он стал.
Станет. Лет через десять.
Чего их всех сюда принес нечистый?! Разве она непонятно что-то показала? Записку сожгла, общаться отказалась — чего еще надобно? Или некоторым людям поленом разъяснить?
Так она бы со всем удовольствием, да не поймут ее! А жаль...
За этими размышлениями пропустила Устя большую часть службы. Продумала о своем, о девичьем.
О поленьях, которые так хорошо кидать, ухвате, скалке и прочих приятных приспособлениях, которые используются в семьях. И на Фёдора даже и не посмотрела.
А царевич смотрел.
И думал, что может, и права была маменька, когда о женитьбе говорила.
Или нет. Неправа.
Вот оженили б его, а он бы Устинью увидел. И что потом?
И ничего. То есть ничего хорошего. Что ему было бы делать с любой другой женой? Ненужной, нелюбимой, постылой? То-то и оно.
А сможет он на Устинье жениться? А почему бы и нет. Не холопка, не крестьянка — боярышня из старого рода. Заболоцкая, а это о чем-то да говорит.
Когда государь Сокол пришел на Ладогу, его ближники с ним пришли. И родовые имена себе по увиденному нарекли.
Ижорский — стало быть поместье его было вблизи Ижоры. Заболоцкий — за болотом. Так что род у Устиньи старинный. Может, матушка против и не будет.
Попросит-ка он дядюшку с ней поговорить. А сам и послушает.
* * *
Михайла тоже стоял в храме, в свите царевича.
Да, пока ему денег не перепало, ну так что же? Еще все впереди.
Вот, стоит его красавица, глаза опустила. Молится. И не играет, Михайла видит, вся она там, в молитве. Сосредоточена, глазами по сторонам не стреляет, как иные вертихвостки, о чем-то возвышенном думает. И лицо у нее такое.... В свете свечей она кажется неземной красавицей. Толстая коса чуть не до колен падает, лента в ней блеклая. Золотом вышита, а волосы все одно роскошнее. Рыжие? Каштановые? Такой оттенок роскошный, густой...
Вот младшая ее сестра, та просто рыжая. Некрасивая.
А стоит рядом, глазами так по сторонам и шарит. Боярыня ее раз одернула, два, да и отвлеклась.
Тут-то Михайла шаг вперед и сделал.
Не знал он, какой из боярышень удастся записку подкинуть, но Устинье не стоит, наверное. Она одну записку сожгла, и вторую сожжет. А вот Аксинья...
Михайла вроде бы и ничего не делал, просто мимо прошел, кажется, даже и не коснулся — и улыбнулся. Руки-то память не потеряли, руки помнят.
Руки делают.
Это с мошной он не рассчитал, не подумал, что та тяжелая, вот Фёдор сразу и спохватился. А с записочкой — чего там! Легко!
Аксинья вся побелела от переживаний, веснушки некрасиво выделились, но записку не отбросила. В руке сжала.
Прочитает. Вот и ладненько, мошну вернуть надобно. А там и поближе к своей красавице подобраться. Пусть через сестру ее, пока и так ладно будет.
Михайла еще раз огляделся по сторонам.
Нет. Никто и не заметил.
* * *
На хорах было тихо и чинно. Никто не болтал, не перешептывался, людей вообще было всего несколько человек. Зато какие!
Давненько маленький храм таких не видывал... да просто никогда! Царица Любава пожаловала! Сама, как есть. И боярышни при ней, и лекарь, вдруг ей дурно станет.
Устроилась, молится.
Наверное.
На самом деле государыня Любава Никодимовна разглядывала людей внизу. Подозвала к себе Адама Козельского.
— Которая?
Адам разглядывал женщин внизу.
Платки, платки.... Да что там поймешь, под теми платками? Вот, в Лемберге, или Франконии — дело другое! Женщины там более раскованы, более дерзкие, а как приятно на них сверху посмотреть, особливо когда они в декольтированных платьях! Это ж пиршество для взгляда!
А тут?
Впрочем, вот, кажется... точно! Коса, простой сарафан, рядом с ней мать и сестра...
— Вот эта, государыня.
Любава с интересом разглядывала неподвижную девушку. Сверху мало что было видно, но кое-что она оценила. Спокойно стоит, руками не дергает, по сторонам не оглядывается, молится. Это хорошо. Платье скромное, коса длинная.
Движения... движения тоже хорошие. Спокойные, плавные.
Федя тут...
Пришел повидаться с зазнобушкой? Ан нет, сыночек на нее смотрит, а та — нет. Той ни до чего дела нету. Значит, не свидание у них, просто
