к полудню. Как раз пока я переоденусь, там и ко времени будет.
Лекарь молча склонил голову. Получилось это как поклон, и Фёдор гневаться не стал. Пусть его...
Вина он выпил, было. Бутылку. А продажными девками не соблазнился, хотя Руди и подмигивал, и намекал на какие-то чудесные умения девушек.
Но Фёдору не хотелось.
Его мысли занимала медноволосая красавица. Ведь и правда хороша собой! Не первая красавица, к примеру, Борькина женка куда как красивее, только вот прикоснуться к царице Марине Фёдор даже щипцами не смог бы. И как с ней Борька только в постель ложится? Жуть! Фёдору бы трон предложили, и то не согласится! Она ж...
От нее холодом тянет. Ледяным, страшным...
А вот Устинья — теплая. К ней руки протягиваешь, и греешься. Такое чувствуется.
Одна из девушек была похожа на Устю, но Фёдор даже не поглядел в ее сторону. Не нужна ему подделка! Ему настоящую хочется. И завтра...
Завтра он окажется рядом с ней.
Рядом...
Под эти мысли и уговорилась бутылочка франконского вина, а потом и вторая, третья. И завтра наступило незаметно...
Фёдор подорвался с кровати, посмотрел в окно.... Нет, еще не полдень.
— Царевич, ты умойся, а я одежду уже подготовил, — Михайла погрешил против правды. Воду правда принес он. А вот одежду готовили другие слуги. Но кого волнуют подобные мелочи?
Уж всяко не его!
И не Фёдора, который сунул голову прямо в таз с водой, а потом встряхнулся, словно собака, на половину комнаты, и уточнил.
— Там лекарь не пришел?
— Нет пока.
Фёдор кивнул.
— Ладно. У тебя что?
— Немногое, царевич. Много за ночь и не узнаешь, — развел руками Михайла.
Так-то справедливо. Ночью все спят, разве что совы ухают. А холопка Лукерья, которая выскочила к красавчику на свидание, больше верещала под ним, чем разговаривала. А что?
Бабы — они больше всего разболтать готовы после этого дела. Тогда они размякшие, податливые и за языком не следят. Михайла точно знает. Не впервой ему... иные и про захоронки свои али хозяйские так душевно все выбалтывали, про планы докладывали...
— И что ж узнал?
— Что не сговорена твоя боярышня, царевич, я уже говорил. А что в сердце у нее никого нет, сейчас верно скажу. Ни сердечного друга, ни тайны какой. Никто ей писем не пишет, ни к кому она не бегает. Не смотрит, не вздыхает.
Почему-то Фёдору было приятно это слышать. Но и Михайле было приятно это говорить. Собственники...
Фёдор кивнул, и принялся одеваться.
Пока позавтракал, тут и лекарь пришел.
Конечно, пригласить его к столу Фёдору и в голову не пришло.
— Пришел? Одежду принес?
Адам кисло подумал про диких россов, но поклонился, и принялся доставать одежду. Традиционно лекари ходили в длинном балахоне, похожем на рясу, только зеленого цвета, длиной до колен, и широкополой шляпе. Разве что во время эпидемий надевали маску с клювом, в который закладывали корпию, пропитанную отваром целебных трав. Или сами травы — кто во что горазд.
Помощники носили то же самое, но шляпа им пока не полагалась. Повязка на лоб и капюшон *
*- единой формы у лекарей не было очень долго, исключение — форма 'чумного доктора'. Но в Россе пусть будет. Прим. авт.
Фёдор был выше лекаря на голову, так что балахон пришлось надставлять.
Царевич натянул его прямо поверх одежды, поморщился — и высказался.
— Гадость!
Адам промолчал.
Он не станет объяснять, что это не просто так.
Зеленый цвет — цвет жизни. Он защищает одежду от брызг крови и прочих жидкостей, больных же и рвет, бывает, и мокрота у них идет... а до колен балахон потому, что на улицах грязи как раз по колено. Вот, чтобы подолом не мести, его таким и носят. И даже повязка на голове не просто так. и у него, и у помощника. А чтобы волосы в глаза не лезли, и пот не затекал во время операций.
Зачем это царевичу? Ему не нравится — и не надо. И правильно, кстати говоря!
В балахоне царевич был похож на очень тощую и противную жабу. Только что бородавок не хватало.
Поди ж ты, вроде и не толстый, а впечатление именно такое. Не идет ему. Никак.
— Короб, — почтительно подал искомое Михайла.
Слуги ему не мешали. Хочет этот сумасшедший смерть за усы дергать — пусть его! Им меньше достанется.
Фёдор перекинул перевязь через плечо, поморщился.
— Тяжело.
Адам развел руками.
А ты думал, все так просто? Там одни инструменты чего стоят. Понятное дело, самых ценных тут нет, но есть скальпели, пила, есть зажимы, еще кое-что... по капельке, но вес набирается приличный. Потаскаешь такой — мигом помощника возьмешь.
— Присядь, царевич, — попросил Михайла.
— Зачем?
— А вот, — парень показал накладные усы и парик. Адам под шляпой тоже был в парике, кстати.
— Давай, — кивнул Фёдор.
И через несколько минут оказался неузнаваем. Михайла ему и брови толщиной с упитанную гусеницу умудрился сажей нарисовать.
— Вот так. Родная мать не признает.
Фёдор не возражал.
И то верно, ни к чему ему такая слава. Если ОНА его узнает — и ладно будет. А если не узнает, он потом разъяснит.
* * *
Подворье Заболоцких жило обычной жизнью.
Кто занимался скотиной, кто хозяйством, но появление лекаря заставило всех замереть. Фёдор тащил за ним короб, не поднимая головы.
— Я к няньке Дарёне. Боярин распорядился. Проводи, — приказал Адам первой же попавшейся холопке, которой, по стечению обстоятельств оказалась именно Лукерья.
Та кивнула и засеменила впереди.
Интересно-то как!
Спросить бы, какой боярин, что приказал, да плетей получить за дерзость не хочется. Боярин Алексей и приказал бы отвесить. Боярыня, правда, помягче, только по щекам нахлещет, но тоже неприятно. Проще проводить, а там пусть боярыня сама разбирается.
О, легка на помине.
Боярыня Евдокия сегодня варила мыло. Наблюдала за девками. Сама, конечно, деревяшкой в чане не ворочала, но следила внимательно. Только упусти — мигом напортачат, дуры криворукие! А особенно Настька с Веркой!
Ладно-ладно.
Варить мыло — тяжело сложно и неприятно, поэтому боярыня выбирала для этого дела исключительно любовниц мужа. И поделом.
— Здравствуй, добрый человек.
— Боярыня, здравствуй. Прости, что без предупреждения. Я няньку вашу осматривал, Дарёну, когда ей на ярмарке плохо стало.
Боярыня чуть склонила голову.
— Благодарствую...?
— Имя мое — Адам Козельский, я родом из Латы. Боярин мой, Данила Захарьин, царицы Любавы брат, вчера приказал мне еще раз явиться, няньку вашу осмотреть.
— Почто ж такое внимание?
Хоть и нервничала боярыня, а голос у нее
