ощутил, как ожило естество...
Михайла внимательно наблюдал за царевичем. И увиденное ему не нравилось.
Неравнодушен он к боярышне. Это плохо. А хуже еще другое. Что любовь его... и сам царевич нездоров, и любовь у него такая же. Уж Михайле-то оно виднее, не первый такой на его пути.
Иные день прожить не могут, чтобы плетку в ход не пустить...
Фёдор, кажись, из таких. Надо еще приглядеться, но...
— Боярышня потом плакала, но повторяла, что сама виновата. Когда б ей варенья из рябины не захотелось, нянюшка ее была б здорова. Царевич, не позволишь ли слово сказать?
— Ты их уж наговорил — мостовую вымостить хватит.
— Коли нянька болеет, может, и еще раз к ней лекаря послать? А с лекарем и помощнику сходить не грех?
И глянул лукаво.
Фёдор аж дернулся от пришедшей мысли. А и то верно! Лекарь же! К няньке пришел, не к боярышне. И не просто так, его боярин Данила прислал, такому не откажешь. А при лекаре — помощник, надо ж кому-то и короб с лекарствами носить?
Конечно, словом перемолвиться с боярышней не выйдет. Но хоть увидит он ее! А может, и записочку передать получится? Хотя...
— Грамотна ли она?*
*- 50/50. Кто-то давал дочерям образование, независимо от сословия, а кто-то считал, что девкам наука ни к чему. Прим. авт.
— Грамотна, — уверено сказал Михайла. — Чтению и письму разумеет.
— Хорошо. Пошли-ка ты за лекарем?
Михайла прищурился.
— Царевич, за ним сейчас посылать, только зря сапоги стаптывать. Иноземец отсюда вышел, он тебе точно скажет, сейчас и боярин Данила, и еще много кто в 'Лилию' отправились.
— Ты еще спорить будешь?
— Воля твоя, царевич. Прикажешь — так и до полудня под дверьми у лекаря просижу, пока ему франконское вино и лембергские девушки не наскучат.
Фёдор подумал, что может случиться и такое. Боярин Данила, дядюшка любимый, при всем своем ухарстве, был достаточно мнителен и суеверен. И лекаря за собой таскал постоянно.
Наверняка лекарь сейчас там же, где и все остальные.
Ладно, сходит он, развеется. А мальчишку....
— Тебя как зовут-то?
— Михайлой звать. Ижорские мы.
— Ижо-орские?
— Из боярского рода, царевич, не худородные. Да только третий сын, пятого сына...
Фёдор кивнул.
— Можешь не объяснять. — Чего тут непонятного? Когда в семье детей много, то денег им достается мало. — Отправляйся-ка ты, Михайла, к подворью Заболоцких. И попробуй еще что разузнать про боярышню Устинью. Что по нраву ей, чем порадовать... сговорена ли?
— Не сговорена, — тут же обрадовал Фёдора Михайла. — И вроде как милого друга у нее нет, никто ей не по сердцу. Но это я уж постараюсь узнать, царевич. За один раз с таким и не справишься.
Фёдор кивнул.
— Что ж. Займись. Завтра к вечеру желаю тебя с докладом видеть.
— Слушаюсь, царевич.
Михайла поклонился и вышел. А Фёдор посмотрел на осколки бутылки — и тоже вышел.
Рудольфус так и ждал в соседней комнате. И не слишком удивился словам друга.
— Едем, Руди! В 'Лилию'!
* * *
Женщина листала книгу.
Странное это зрелище? Необычное.
Не принято вроде бы такое. Заняться тебе нечем? Ну так вышей чего, или по хозяйству, с детьми — да мало ли забот? У этой женщины они тоже были.
Но надо было решить, что делать дальше.
И книга могла помочь.
Любой чужак увидел бы у нее в руках 'Жития святых'. Но под золоченой обложкой скрывалась другая — черная.
И не каждый смог бы прочитать письмена на страницах. Даже и открыть книгу не смог бы.
Каждый раз тяжелый серебряный замок в виде змеи требовал крови. Жадно пил ее, прокалывал ладонь клыками...
Любой другой человек был бы отравлен ядом, который содержался в застежке. Но не эта женщина.
Яда в ней было более, чем достаточно и своего.
— Сила. Да, сила...
Были, были под черной обложкой ритуалы, которые могли ей помочь. Но для них требовался ребенок. И не абы какой — ребенок сильной древней крови.
А где такого возьмешь?
Впрочем, женщина не отчаивалась.
Она упорно искала, собирала сведения, распускала во все стороны свои щупальца. Рано или поздно найдутся те, кто ей надобен. Рано или поздно.
Женщина внимательно читала, облизывала губы...
Отражалось оно так в стекле, что ли?
Но если бы кто увидел...
Из-под розовых губ показывался не человеческий, а змеиный язык. Тонкий, раздвоенный на конце. Или это просто так виделось?
Недаром же говорят, что зеркала показывают истинную суть человека?
Вот зеркало в углу ее и показывало. Только сказать никому не могло. У него-то языка не было. Увы.
* * *
Фёдор открыл глаза, потер лоб. Вроде и не пил он вчера много...
Конечно, лекарь оказался рядом со своим боярином. Сидел в уголке, глядел на происходящее. А ежели боярин с девушкой решит уединиться, так он с ними пойдет.
Нет, не третьим.
Просто у девушек много болезней бывает. Сами-то они и не скажут, даже если знают. А могут и попросту не знать. Все хвори по-разному себя являют. Вот лекарь ее и осмотрит. И ежели что заподозрит — боярин себе другую выберет. А как иначе?
Вот, к нему Фёдор и подсел.
— Поздорову ли?
— Благодарствую, царевич, все хорошо, — лекарь воззрился на царевича с интересом. Что надобно-то? Девушку осмотреть?
Фёдор тянуть не стал.
— Помнишь, пару дней назад ты бабку осматривал, на ярмарке?
— Помню, как не помнить. Только там ничего страшного, отлежится — и хватит с нее.
Адам Козельский ценил себя очень высоко, и на лечение разных бабок размениваться не любил. Он боярина лечит, а тут какая-то... может, и не холопка, ну так прислуга. Немногим лучше! Тьфу!
— Мне надобно, чтобы ты ее еще раз осмотрел.
Адам дураком не был.
Ну, надо — так надо. Глупых вопросов он тоже задавать не стал. Ни зачем, ни почему... задал умный.
— Когда ее осмотреть надобно, царевич?
— Завтра?
— Можно и завтра, царевич. После полудня?
Фёдор подумал, и кивнул.
— Да, после полудня. И еще... я хочу пойти с тобой.
— Зачем? — зря Фёдор порадовался смышлености лекаря. Ненадолго ее хватило.
— Надо так. Скажешь, я твой помощник.
— В таком виде, царевич?
Фёдор оглядел себя.
Да хороший у него вид, хороший, и кафтан... м-да. У нас все помощники лекаря в алом бархате и ходят, ага. С золотым шитьем, с собольим мехом на опушке, в сафьяновых сапогах...
— Найдется у тебя, чего надеть?
— Как не найти, царевич. Можешь встать, я рост посмотрю?
Фёдор послушно поднялся. Лекарь прикинул, подумал...
— Да, найду. Когда мне завтра явиться?
— Давай
