днях и куда-нибудь пойти.
Моше тревожило, что он не может вспомнить, где и когда видел Еву. Её лицо было определённо ему знакомо до приезда в Россию. И то странное чувство доверия, которое вызывала эта женщина. Как будто они знали друг друга много-много лет… Поймал себя на мысли, что хочется положить голову ей на колени и чтоб она его по той голове гладила. Как будто от неё зависело, будет ли он прощён. Он внутренне встряхнулся: так расслабляться нельзя.
Израиль. 2006 год
Учреждение
Даниэль только что закончил разговор с полковником Емельяновым по специальной защищённой линии. Он был дико зол и раздосадован.
«Ну вот и приплыли, – подумал он. – Психолог предупреждала».
То есть он подумал об этом совсем в других выражениях. Времени на решение вопроса практически не было. Только такого скандала не хватало Даниэлю перед его новым этапным, да что уж там – судьбоносным назначением. Он сначала даже засомневался в достоверности сведений, предоставленных Емельяновым, настолько невероятной казалась вся эта история. Однако фото, присланное Емельяновым, рассеяло все сомнения. Это был действительно Моше. Видимо, в Москве состояние Эттингера усугубилось. Что ж, необходимо срочно вернуть его в Израиль.
Даниэль вызвал секретаршу и надиктовал ей срочные указания Аарону Баркату – атташе по культуре в Москве.
Москва. 2006 год
Следователю Пигорову в очередной раз сказали «фас». Он и рад был стараться, потому что для него происходящее между ним и Коньковым переросло в самую настоящую дуэль. Иван Пигоров совершенно не понимал, почему Коньков, несмотря ни на что, всё время выходит из воды сухим, в то время как за ним, Ванечкой, стоит настоящая государственная мощь. Дуэлью это всё было, конечно, только для него. Коньков к нему относился как к путающейся под ногами мелкой шавке. И надменное это отношение ситуацию усугубляло и обостряло, переводя в совсем уж личное поле, ибо следак чуял его классовым чутьём пролетария. Ну да ладно. В этот раз Пигоров раскопал недостачу в бухгалтерии. На его везение, под кучей документов, покрывающих эту недостачу, стояла подпись Конькова, ну и главного бухгалтера. Всё это тянуло на хищение, пусть и в не слишком крупных размерах. Дело в том, что у Конькова до Евы при живой жене была любовница. Он купил ей салон цветов. И этот салон постоянно озеленял «Вулкан». Там значились пальмы, фикусы и прочие декоративные растения на сотни тысяч рублей. Но они завяли. Очевидно, без полива. Потому что никаких их следов сейчас на «Вулкане» при проверке обнаружено не было.
Пигоров открыл новое уголовное дело, главным свидетелем в котором выступала бывшая любовница Конькова – Анжелика Митина. Сначала она опасалась давать нужные следствию показания. Но Пигоров убедил Анжелику, что если она хочет проходить не как соучастница, а только как свидетель, то подписать придётся. Бывшая любовница звонила Александру, пыталась всё рассказать, но трубку он не брал. Она ему писала, но ответа тоже не получила. Видимо, Коньков был уверен в своей «крыше», а может, недосуг ему было. Хотя деньги и смывают обиду, но где-то в глубине души Анжелика на него злилась: поматросил и бросил. В итоге она всё подписала. Абсурдность этого обвинения никого не волновала – видали и похуже.
И за Коньковым опять пришли.
Александр с Евой как раз выходили из его подъезда. Из подъехавшего микроавтобуса вывалилась команда «космонавтов» во главе с Ваней Пигоровым. Он заметил Конькова с Евой и подошёл к ним. Видимо, присутствие женщины рядом с Коньковым добавило ему радости, и это было написано на его лице. Он предъявил Александру постановление о задержании. Коньков в ответ тоже вынул из кармана какую-то бумагу, которую Ваня тут же разорвал на мелкие кусочки. Он кивнул «космонавтам», те схватили Конькова и поволокли в автозак. Тот как мог, упирался, но силы были неравны. Ваня победоносно взглянул на Еву и прошествовал вслед за своими.
Ева, оцепенев, наблюдала за этой сценой. Когда Конькова увезли, бросилась звонить главреду. Главред все быстро понял и связался со своей Нордической «крышей».
Для начала Конькова задержали на 48 часов. Но уже на следующий день отвезли в суд, который избрал меру пресечения – содержание под стражей. Дело было решено заранее. И правильный адвокат, которого успели организовать Нордические, не помог. И поехал Коньков в СИЗО № 1.
Телефон у него сразу отобрали. С адвокатского телефона на суде Александр успел позвонить Еве, чтобы не волновалась, и попросил организовать волну в прессе. Нордические эту волну всячески поддержали и развили.
* * *
Так Александр Коньков, оборонный «генерал», оказался в камере «Матросской Тишины». Теперь у него было время поразмыслить в тёплой компании из шестнадцати «экономистов» на пяти нарах. Повспоминать.
Думалось ему в камере почему-то больше о деде Борисе Евгеньевиче, чекисте и старом большевике. Который умер от аппендицита. Но по странным отцовским недомолвкам и одному документу, который Саша успел пробежать краем глаза, – свидетельству о смерти, выданному больницей Внутренней Лубянской тюрьмы, – можно было предположить, что не всё так просто обстояло с его смертью в 1937 году. «А тоже ведь был на коне, – думал Саша, – да, вот уж действительно в России от тюрьмы да от сумы…» Постепенно его мысли перетекли от Бориса Евгеньевича к его жертвам.
Александр знал о деде совсем немного. Но каким-то чудом сохранился его наградной пистолет – подарок Ягоды, с которым, говорят, он был близок.
Почему-то годом Большого террора считают 1937-й. Однако до 1937-го творилось точно такое же беззаконие, так же под пытками выбивались признательные показания для сфабрикованных дел. Александр знал, что дед принимал участие в разоблачении шпионско-диверсионной организации, работавшей на Японию и состоявшей сплошь из аграрников – членов Наркомата совхозов во главе с заместителем наркома земледелия СССР М.М. Вольфом. Правда, чекисты не доработали, и 14 человек из 40 на суде отказались от признательных показаний. Но это не помешало расстрелять всех.
Неожиданно для самого себя Саша начал сопоставлять ситуации. Он – такой же уважаемый человек, как и те, кто работал в наркомате. Да, собственно, как и дед, которого тоже, видимо, загребли вместе с любимым начальником Ягодой в 37 году. Также беззаконно сижу по сфабрикованному делу. Только что не бьют. Хотя в психушку уже запихивали, было дело. Закон как всегда – тайга, а прокурор – медведь. Или не прокурор. Расстрелять, может, и не расстреляют, но покушение уже было одно. Могут легко перевести к уголовникам, покалечить. Жизнь человеческая здесь ничего не стоит
