Льстясь на добро в сундуке иль мстя за оскорбление;
Преступник не искал во мне заступника,
Зная, что я и не лжец, и в злых делах не сдейственник.
Воистину, по милости Юпитера
20 Жизнь доселе моя текла небеспокоимо.
Но есть во мне одна неисцелимая
Хворь, гнетущая дух и плоть мою томящая, —
Пред ней бессильны травяные зелия,
Ни аромат чуждых стран с ума ее не вытеснит,
Не одолеет бог, больных жалеющий,
Ни Махаон, его сын, ни Гиппократ прославленный;[354]
И только Урсула, очами светлыми
Сердцу нанесшая боль, одна ее и вылечит.
Когда трясусь я дрожью пароксической,
30 Кликните Урсулу мне: спасусь ее лобзанием.
9. На лекаря Бассарея[355]
Что ты рвешься, как пес, разинувши гнусную глотку,
Пугать меня рычанием?
Что стремишься мое опозорить руганью имя,
Противу Музы злобствуя?
Ты, в чьей печени гной в смеси с ядовитою желчью
Заразной брызжут завистью,
Ты, чья затхлая грудь обличает бледностью лика
Зловредные желания, —
Ты ль захотел, чтобы вновь процвела моя многая слава
10 Хвалами и победами?
Истинно ведомо нам: враждой закаляется доблесть
И меркнет без соперников, —
Впрямь, когда бы Назон не покинул державного Рима
Для берега Евксинского,[356]
Он не оставил бы нам столь славных песенных свитков,
Читаемых в столетиях;
Если бы не был Марон лишен отцовского поля —
Его свирель не пела бы;[357]
И в Цицероне, когда уходил он, гоним, из отчизны, —
20 Вскипало дарование.[358]
Ибо как малая искра под веяньем мощного ветра
Великим пышет пламенем,
Так и меня, бросая, судьба из напастей в напасти,
Путь указует к доблести,
Несокрушимой вовек никакими порывами бури,
А лишь закалом крепнущей.
И как воинственный Марс в ответ на удар супостата
Встает еще губительней,
Так и оружье мое твоим вострится задором,
30 Грозя такими ранами,
Песнь о которых пройдет по всему неоглядному миру,
Не исцелит которые
Ни изощренный хирург, ни искусный в лечении медик,
Спасающий в увечиях.
Нет, — как плющ и лавр зеленеют вечной красою
В награду победителям,
Ни от морозной звезды не страдая насильным уроном,
Ни от светила знойного, —
Так поэта бессмертная часть и всесветная слава
Смеется над хулителем.
10. О Розине, к Пиерию Гракху[359]
Когда Розина во свои объятия
Меня звала чрез верного служителя,
Чтобы развеять вешнее томление
В душе поэта, омраченной праздностью, —
То думал я и впрямь обнять цветущую,
Росой весенней розу орошенную
Под нежным вздохом веянья небесного —
Такую, как по долам зеленеющим
Тысячецветной рассыпает россыпью
10 Зефир, лелея звезды лепестковые,
Клонимые в росе под легкой поступью
Венеры с Купидоном и Харитами.
Такую мнил я розу сжать в объятиях,
Чтобы развеять вешнее томление,
Но ах, напрасно, ибо речи льстивые
Мне обернулись ночью многотягостной.
Она, взошед со мной на ложе жалкое,
Обвив мне плечи длинными объятьями,
20 К губам губами прикасаясь с ласкою
И с языком язык сплетая жалящий, —
Она, бесстыдная, она, продажная,
Поганая, похабная, паршивая,
Подстарая, беззадая, нечистая,
Уродливая, мерзкая, отвратная,
Она средь ночи трижды и четырежды,
Подсаживаясь к чаше при светильнике,
Вином разогревала похоть стылую, —
Она, на людных празднествах привыкшая
30 Мужских стволов до тысячи и более
В день облуплять, не разбирая разницы,
Кто мирянин, кто поп, а кто обрезанный,
Но всех топя в своем болоте гнилостном.
Такое я поял себе чудовище,
Циклопам сицилийским равномочное,
Чей смрадный рот дышал срамной клоакою,
Чей жесткий зад казался древесиною
И чья утроба, колкая, как рыбина,
Меня терзала, истирая складками,
40 Как будто в бычьем травоядном потрохе.
Мой милый Гракх, красивых слов лелеятель,
Не попадись, смотри, подобной хищнице!
11. На правоведа Ортулана и жену его[360]
Был у поэта друг недоброй памяти
Из рода Ортуланова —
Тот, чьей женой досель полны училища
И все палаты судные:
Она меняет лекторов и лекции,
Венчает отличившихся,
И каждый домогающийся докторства
Ей служит, как Юпитеру,
Стараясь подольститься одеяньем ли,
10 Колечком ли из золота.
Кто за какою девкой увивается,
Кого какая жалует,
С кем трижды, с кем четырежды, с кем многажды, —
Все ведомо допытчице;
Как Митридат знал поименно воинов,
Так и она — наставников:
И кто что ест, и кто что пьет, и кто с кем спит, —
Блюдет, как цензор бдительный.
Когда приходят к мужу люди важные —
20 Она сидит за печкою,
Чтоб знать и слышать, кто какого мнения
В училищах и в городе.
Кто, повстречав ее на людной площади,
Не коленопреклонится,
В того она, скривясь и губы выпятив,
Слюною плюнет горькою,
Раздует ноздри, засверкает взорами,
И вечной будет ненависть.
Кто ей не хочет кланяться о милости,
30 Тот прочь спеши в изгнание!
О бедные норийские гимнасии
Под этаким чудовищем!
12. К германским стихотворцам[361]
Песням, с которыми я резвился в германских пределах,
Отважьтесь вторить, будущие юноши!
Вторить и превзойти! Немало трудов положил я,
Слагая их в тоске, вдали от родины;
Но не посмею сказать, что сравнялся с ученою лирой
Певцов, рожденных в Лации и Бетике.[362]
Первый начал я здесь сочинять неумелые строки,
Путь проложив удачливым преемникам:
Так в младенческий Рим пришел, стихотворствуя, Энний,
Лукреций и иные первоздатели,[363]
