Мне так это видится.
— Итак, Мерил Хокинс выходит из тюрьмы, приходит к вам и заявляет, что невиновен. Хочет, чтобы вы с твоей старой напарницей доказали его правоту и обелили имя. Но в ту же ночь получает пулю.
— А вдова одной из его предполагаемых жертв исчезает.
— Ты, стало быть, думаешь, что это Сьюзан Ричардс пристрелила его и теперь в бегах?
— Не знаю, но картина именно такая. До сих пор не найдена ни она сама, ни ее машина. Что довольно странно в наши дни.
— Ну почему. Страна большая: кто захочет, исчезнуть может с концами. Взять хоть моего старика.
— Твой отец был в таких делах поопытней, чем, я полагаю, Сьюзан Ричардс. И исчез еще до того, как появились смартфоны с видосами и соцсети в придачу.
Марс пожал плечами:
— Доказательства вязнут в трясине. Леди так и не всплыла. И ты все еще не ответил на мой вопрос: как нам подкопаться под этого спермоглота?
— При прочих равных, нам нужно сначала раскрыть преступление прошлого; может, тогда прольется свет и на то, кто убил Мерила Хокинса.
— Но ты же распутал мое безнадежное дело. А здесь ставки еще выше. Хочешь выиграть?
— Не уверен, что соглашусь на такое пари.
— Голос из прошлого. Тогда, со мной, ты нашелся что делать. А теперь?
— Я уже переговорил с теми, кто имел к нему отношение. Вдовы. Дочь. Единственные оставшиеся соседи.
— А как насчет тех первых, кто прибыл на место? Копы, криминалисты? Медэксперты?
— Копы там больше не работают, давно поразъехались. Медэксперт три года назад приказал долго жить.
— Но у тебя до сих пор должны оставаться записи. — Марс постучал себе по лбу. — Вот здесь.
— Они у меня не все, — Декер вздохнул, — потому что… Потому как я не все их читал. Особенно данные медэкспертизы. Во всяком случае, поверхностно.
Марс удивленно поднял брови.
От Декера это не укрылось.
— От поступления звонка я там дневал и ночевал пять дней. Хотя это не оправдание. Но отпечатки и анализ ДНК — это такой верняк, что просто сбивает с ног, во всяком случае, я так думал. И в остальном был уже не столь прилежен. Что могло стоить Хокинсу свободы, а затем и жизни.
— Единственное, что делает тебя человеком, Декер. И позволь сказать, у меня имелись сомнения на этот счет. — Марс изобразил усмешку.
— Я не должен был ошибиться, по крайней мере так.
— И теперь ты пытаешься загладить вину. Делаешь все, что в твоих силах. Это все, что ты можешь.
Не услышав ответа, Марс подался ближе и доверительно спросил:
— Амос, скажи мне, что случилось? Я не узнаю этого парня. Что-то тебя гложет. Причем дело не только в том, что ты мог напортачить. А ну-ка, перец, выкладывай все начистоту. Иначе, без понимания, и сделать ничего будет нельзя.
— Понимаешь, Мелвин… Некоторые люди просто созданы для того, чтобы быть сами по себе. Работать в одиночку, жить, действовать… одни.
— И ты думаешь, что ты один из них?
— Мелвин, я знаю это. Чувствую.
— Амос, я был одиноким двадцать лет. Только я, стальные прутья и бетонные стены. Ну и дожидающаяся меня смертельная игла.
— А теперь я тебя не понимаю.
— Тогда давай я изложу яснее. Я был убежден, что я тоже одиночка. Что именно так и пройдет моя жизнь. Но я совершал ошибку.
— Это как?
— Я позволял обстоятельствам, находящимся извне, определять меня. Контролировать. Это неправильно. Еще хуже, чем лгать самому себе. Все равно что лжешь своей душе.
— Ты думаешь, что я примерно в таком положении?
— Во-первых, Алекс рассказала мне, как вы вдвоем оказались здесь. Навещали на кладбище твою семью.
Декер отвел взгляд.
— Ты чувствуешь себя привязанным к этому месту, и мне это понятно. Но ведь это не так. Ты отсюда переехал. Поступил в ФБР. А если б ты этого не сделал, я бы сейчас гнил в техасской тюрьме или, скорее всего, был бы мертв. Но речь не обо мне, а о тебе.
— Может, это было ошибкой — переехать, — промолвил Декер.
— Может, да, а может, и нет. Но суть в том, что ты сам сделал этот выбор. У тебя наилучшая в мире память, Амос. Нет ничего такого, чего бы ты не помнил. Я теперь знаю, что это и благословение, и проклятие. А с твоей семьей и тем, что с ней случилось, это вообще наихудшее из всех мыслимых событий. Но ведь есть же и хорошее? Все те счастливые времена? Ты ведь тоже их помнишь так, будто они случились только что. Я вот, например, даже не помню, как выглядела моя мама. В самом деле не помню ни прикосновений ее, ни улыбки. Не помню ни одной своей днюхи, когда был маленьким. Я лишь вынужден представлять, как это было. Ты же можешь все это воскрешать в памяти. Можешь переехать хоть в Сибирь, попасть там в пургу, а закроешь глаза — и вот ты уже снова здесь, ужинаешь со своей женой. Держишь ее за руку. Собираешь в школу Молли. Читаешь ей книгу перед сном. Это все здесь, чувак. Все уже здесь.
Декер наконец снова посмотрел на него.
— В этом самое трудное, Мелвин, — голос его пересох, ломался. — Я всегда буду сознавать это так четко, будто это было вчера. Знать, как чертовски много я потерял.
Марс подсел рядом и обвил ручищей широкие плечи Декера.
— Это и называется жизнью, дружище. Все хорошее, плохое и уродливое. Главное, не позволяй двум последним принижать первое, потому что первое — оно и есть самое важное. Если ты удерживаешь его в живых, то тебе по плечу справиться с чем угодно. Это и есть божеская истина.
Они сидели молча, но с неизменной точностью передавали друг другу свои чувства, как это часто бывает между близкими друзьями.
Глава 27
— Алекс бы вряд ли это одобрила, — хохотнул Марс.
Они стояли в вестибюле «Резиденс Инн» у буфетной стойки. Было время завтрака, и еда на ней являла собой подлинный кошмар кардиолога.
— Раньше эта часть дня была у меня любимой, — ответил Декер, вожделенно озирая блюда с беконом, пухлыми сосисками и яичницей, а также стопки блинчиков, вафель и кувшинчики с сиропом.
— Но она не баловала тебя взаимностью.
— Амос!
Оба враз обернулись на сухонькую старушку, которая спешила к ним с тарелкой рассыпчатого печенья на отлете. Женщине было за восемьдесят, искристые седины прикрывала сеточка для волос.
— Я слышала, вы вернулись в город. — Она приподняла тарелку: — Отнесете эту
