С этими словами Месье, повернувшись на каблуках, направился к выходу, а Людовик XIV в смятении смотрел ему вслед. Он был ошеломлен, подавлен. Кто же мог выдать тайну? Только четверым был известен «английский проект»: Лувуа, Тюренну, Лионну и Мадам. Король счел виновной Мадам…
Он приказал послать за ней.
— Сестра, мы меня предали, — сказал он. — Брат мой знает секрет, а это значит, что мой секрет гуляет в ваших покоях.
Генриетта поклялась, что никому не доверяла тайну, поэтому проговориться никто не мог.
Король, весьма заинтригованный, призвал к себе Месье, дабы выяснить эту загадку. Желая задобрить брата, он рассказал ему, что с Англией вскоре будет заключен договор. Месье, польщенный этой фальшивой откровенностью, признался тогда, «что узнал новость о путешествии Мадам от шевалье де Лоррена».
— Кто же ему рассказал? — спросил король.
— Мадам де Коакен.
Людовик XIV понял все. Этой обворожительной молодой особе, бывшей некогда любовницей шевалье де Лоррена, удалось пробудить безумную страсть в старом сердце маршала де Тюренна. Великий полководец совершенно потерял голову от любви: не было никаких сомнений, что именно он выдал тайну. Зная, что Мадам собирается взять с собой свиту из хорошеньких придворных дам, и желая угодить своей любезной, он рассказал о путешествии и прибавил, что добьется ее включения в эскорт…
[62]
Король, призвав к себе Тюренна, обратился к нему напрямик и без подготовки.
«— Признайтесь мне как своему исповеднику. Вы говорили кому-нибудь о моих намерениях относительно Голландии и о путешествии Мадам в Англию?
— Как, сир, — произнес, запинаясь, Тюренн, — неужели о секрете Вашего величества стало известно?
— Это не имеет значения, — продолжал настаивать король, — вы об этом кому-нибудь говорили?
— Разумеется, я не проронил ни слова о ваших намерениях относительно Голландии, — ответил Тюренн. — Я скажу Вашему величеству всю правду. Мадам Коакен опасалась, что ее не возьмут в свиту, и я обещал оказать ей содействие. А чтобы она подготовилась заранее, я упомянул о намерении Мадам повидаться со своим братом королем. Но больше я ничего не говорил и прошу прощения у Вашего величества за допущенную мной оплошность.
Король, засмеявшись, спросил:
— Так вы, значит, влюблены в мадам де Коакен?
— Нет, сир, — отвечал Тюренн, — вовсе нет, но она принадлежит к числу моих близких друзей.
— Хорошо, — сказал король, — что сделано, то сделано. Но больше ничего ей не рассказывайте. Если же вы ее любите, то мне придется огорчить вас: она влюблена в шевалье де Лоррена, обо всем его уведомляет, а тот из Рима оповещает моего брата…
Смущенный Тюренн еще раз попросил прощения и удалился, пристыжено понурив голову.
Король же несколько успокоился, поскольку дипломатические его переговоры оставались тайной для всех, и приказал готовиться к поездке во Фландрию.
28 апреля 1670 года двор со свитой в три тысячи человек выехал из Сен-Жермена. Месье, подстрекаемый Гизом, продолжал дуться. Он принял твердое решение не пускать жену в Англию, раз его самого не допускали к переговорам; а во время путешествия всячески старался уколоть Мадам. Однажды ей нездоровилось, и он объявил:
Даниель де Коснак приводит этот диалог в своих Мемуарах.
— Мне было предсказано несколько жен, и я в это верю. Мадам в таком состоянии, что, судя по всему, долго не проживет, и ей было предсказано, что она скоро умрет…
Эти слова не остались незамеченными, и через некоторое время придворным пришлось о них вспомнить.
В Куртре Генриетта получила официальное приглашение от своего брата. Карл II по чистой случайности предпринял прогулку к берегам Ла-Манша и передал, что будет счастлив повидаться с сестрой в Дувре.
Месье сделал попытку удержать жену при себе. В дело вмешался сам король:
— Мадам поедет в Англию. Такова моя воля. И Генриетта отправилась в Дюнкерк, тогда как Филипп Орлеанский заперся в своей комнате, чтобы привести в порядок расстроенные нервы.
Морская прогулка оказалась чудесной, и все путешественницы были в восторге. В свите Мадам находилась восхитительная двадцатилетняя блондинка, которую звали Луиза де Керуаль, — ей предстояло сыграть весьма существенную роль в переговорах. Сам король выбрал ее, зная влюбчивую натуру Карла II. «Он полагал, — говорит Маколей, — что для Лондона не найти лучшего посла, чем красивая, распутная и хитрая француженка».
Генриетта провела в Англии две недели. 1 июня был подписан Дуврский договор, скрепивший союз Франции и Великобритании против Голландии.
Это была большая дипломатическая победа. Мадам, гордясь делом рук своих, возвратилась в Сен-Жермен 18 июня, осыпаемая похвалами и покрытая славой. В постели брата она оставила молодую Луизу де Керуаль, которую англичане станут называть миледи Карвел на свой манер, но не менее эффективно, продолжала укреплять англо-французскую дружбу…
* * *
После подписания Дуврского договора у Месье открылись глаза. Обнаружив, что его опять провели, и ревнуя к Генриетте, которой доверили важное государственное дело, он написал горькое письмо шевалье де Лоррену.
Тот понял, что ему никогда не вернуться в Сен-Жермен, если его ненавистница еще более усилит свое влияние при дворе. Тогда он раздобыл итальянский яд, неизвестный во Франции, и отправил его с верным человеком в Сен-Клу. 30 июня Мадам стало плохо, и в тот же день она умерла…
Об обстоятельствах этой странной кончины поведал Боссюэ. Однако величественной неопределенности «Надгробной проповеди» я предпочитаю прозаическое изложение свидетелей происшедшего. Вот как мадам де Лафайет описывает начало болезни, которая свела в могилу Генриетту Английскую: «Покинув Буафран, принцесса приехала к мадам де Мекельбур. Пока они разговаривали, мадам де Гамаш принесла подслащенной воды, которую Мадам незадолго до того попросила; ее камеристка, мадам де Гурдон, подала ей чашку. Она выпила и едва успела поставить чашку на блюдце, как, схватившись рукой за бок, произнесла голосом, выражавшим глубокую муку: „О, как мне больно! Я этого не вынесу!“
Говоря эти слова, она покраснела, а мгновение спустя побелела, как полотно, что всех нас испугало; она продолжала стонать и велела, чтобы мы ее уложили, сказав, что не может держаться на ногах.
Мы взяли ее под руки, она с трудом передвигала ноги и шла согнувшись. Ее быстро раздели, я поддерживала ее, пока ей расшнуровывали корсаж. Она тяжело дышала, и я заметила, что в глазах ее стоят слезы. Меня это поразило и тронуло, ибо я знала, что никого нет терпеливее, чем она.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
