– Приходи домой, Максим. Отец уехал до завтра, приходи. Поздно уже, прошу тебя.
– Ладно, мам... Иду...
– Прямо сейчас иди!
– Да, буду через пятнадцать минут.
Что ж, пятнадцать минут тоже время, чтобы прийти в себя. Можно валерьянки накапать, можно у окна постоять, вглядываясь в холодную темноту. Можно себе приказ отдать – веди себя через пятнадцать минут спокойно, не набрасывайся на сына...
И конечно же, сразу набросилась. Не помогли никакие приказы. В конце концов, она просто издерганная обстоятельствами баба, а не английская железная леди!
– Максим, ну как ты мог?! Как тебе вообще... Как тебе такое в голову могло прийти?
– Мам... Давай завтра обо всем поговорим, хорошо?
Глянул исподлобья, медленно потянул вниз молнию на куртке. Ее же это «завтра» еще больше раззадорило, задохнулась от возбуждения:
– Да какое там завтра! Нет уж, мы с тобой сейчас поговорим, и ты мне все расскажешь, все объяснишь как миленький! Раздевайся быстрее, идем на кухню! И не шуми, Лена спит!
– Я и не шумлю, это ты шумишь... – пробурчал недовольно, садясь на кухонный диван. Потянувшись к вазочке, вложил в большую ладонь сушку, сжал изо всех сил. И долго смотрел на мелкие осколки-сухарики, будто удивляясь, откуда они попали в его ладонь. Она молчала, смотрела ему в лицо. Ждала.
– Мам, прости... Понимаешь, я как лучше хотел. Подумал вдруг: а не слабо, если эта Эльза в меня возьмет и влюбится? И само собой, пошлет отца куда подальше... Не мог я больше смотреть, как ты... Ну, сама понимаешь...
– О боже, Максим... Да ты хоть немного отдаешь себе отчет в том, что натворил? Ты вообще думаешь, кого... Я повторяю – кого! – ты определил себе в соперники? Причем намеренно определил? Он же тебе родной человек, он тебя с десяти лет как родного сына воспитывал! Получается, воспитал на свою голову, да?
– А чего ты его защищаешь? Он же... Он же предал тебя, мам! Он всех нас предал! И Ленку, и Сонечку, и меня!
– Нет, Максим, никого он не предавал. Он... просто влюбился, как бы это сказать... непреднамеренно. Накрыло его с головой, очень сильно накрыло, так бывает, редко, но бывает... Ведь мы же с тобой уже говорили об этом, и ты мне обещал!
– Да что я тебе обещал, мам?
– Ну, я не знаю... Молчать обещал, терпеть...
– А если я не могу терпеть? Я же вижу, как ты измучилась вся! А он... Он вообще на твои мучения плюет, мам... Как будто ничего не замечает...
– Да, он и впрямь сейчас ничего не замечает. Он ослеп, оглох, он все прежние ориентиры потерял. И поверь, что ему сейчас в тысячу раз хуже, чем нам всем, вместе взятым. Он сейчас сам себе не принадлежит, а это довольно страшная штука, когда человек сам себе не принадлежит... Нельзя в такого человека камнями кидать, понимаешь? Тем более в родного человека...
– Да, мам, наверное, ты права. Ты у нас, выходит, святая, а я последней сволочью оказался, плохим сыном, неблагодарным пасынком...
– Не юродствуй, сынок, не надо.
– Да я не юродствую! Наоборот... Я только теперь понимаю, как здорово накосячил... Но дело уже сделано, все равно обратно уже ничего не повернешь. Все, поезд ушел, мама.
– То есть ты хочешь сказать... Эта Эльза в тебя влюбилась, что ли? Ты так хорошо расстарался сыграть роль соблазнителя, что она в тебя влюбилась?
– Ну, в общем...
– А тебе не кажется, что это подло, Максим? Я уж не говорю про Влада... Но и по отношению к девушке – подло?
– Ой, мам... Давай вот без этого, с девушкой я уж сам как-нибудь разберусь, ладно? Да и нелепо, если честно, от тебя это слышать... Перебор альтруизма, мам, всегда самоуничижением попахивает. Тем более я для тебя старался.
– Спасибо, сынок. Не знала, что когда-нибудь так буду огорчена твоими стараниями. И за перебор альтруизма тоже спасибо.
– Прости, мам, но я правда как лучше хотел...
– А как же Маша, Максим? Ты не забыл, что у тебя девушка Маша есть? Выходит, ее ты своими благими намерениями тоже обманывал?
– Да при чем здесь Маша...
– Здрасьте, причем! Она же любит тебя, верит, переживает... А ты ей врешь, что должен вечерами у постели больной матери время проводить!
– А что я ей должен был сказать? Прости, мне тут с Эльзой погулять надо? Ой, не нужно, мам, я и так уже во всем этом запутался...
– Хм... А чего тебе путаться? – холодно усмехнулась она, глядя в темное окно. – Теперь, значит, Эльзу бросай, раз дело сделано, да к Маше благополучно возвращайся...
– Мам, я сам разберусь, кого мне бросать, а кого не бросать, – так же холодно, в тон ей, ответил Максим.
– Ну, ну... Что ж это за Эльза такая, прямо роковуха необъяснимая, на ходу веревки из моих мужчин вьет... Ну вот скажи, что в ней такого особенного, а, сынок?
– Да ничего в ней такого... Ладно, мам, замяли тему, не буду я ее обсуждать... в таком ключе. Никакая она не роковуха, вполне нормальная девчонка.
– Да где уж, нормальная! – вяло махнула она рукой, слегка обидевшись. – И вовсе не собираюсь я ее обсуждать... Ни в хорошем ключе, ни в плохом...
– Ну, вот и договорились. А за отца ты не переживай, мам. Перемелется, мука будет... Нет, я правда не хотел ему ничего плохого... Просто получилось так. Я завтра поговорю с ним, повинюсь... Да все хорошо будет, не переживай!
– Ой, не знаю, сынок, не знаю... Ладно, иди спать, тебе же завтра вставать рано...
Максим будто только и ждал этого – с удовольствием вскочил с диванчика, потянулся прощальным поцелуем к ее щеке. И вдруг замер на полпути, прислушиваясь. Из коридора и впрямь донесся легчайший шорох, скрипнула дверь в Ленкину комнату...
Они переглянулись в испуге – подслушивала?!
* * *
А утром она проснулась больной. Подумалось поначалу, опять не хочет ее выпускать из объятий та самая тяжкая дрема, что случилась вчерашним утром, и, лишь открыв глаза, поняла – не только в дремотной тяжести дело. Глаза не хотели смотреть на мир совсем, будто в них горячего песку насыпали. Встала с кровати, содрогнулась от пробежавшего по телу болезненного озноба, с трудом натянула халат, превозмогая огромное желание снова нырнуть под спасительное тепло одеяла. Даже застонала тихо, чтобы легче было превозмогать. И локти к бокам прижала, и сжатыми в кулаки ладонями потрясла – не помогло... Тело снова зашлось лихорадкой, и подумалось вдруг – да и надо ли? Может она, в конце концов, позволить себе слабинку – поваляться один денек в постели, если доведенный до отчаяния организм того требует? Тем более никаких звуков за дверьми спальни не слышно, значит, Ленка с Максимом не стали ее будить, по своим делам разбежались. И Сонечку в садик мама сама отведет. А часы показывают половину девятого! Это значит, и впрямь особо превозмогать себя смысла нет – на работу все равно опоздала...
Скинула халат, нырнула с головой под одеяло, потряслась там немного, отдаваясь приступу мелкой знобкой лихорадки. Потом вынырнула, озабоченно пошарила ладонью по прикроватной тумбочке, отыскивая телефон.
