— Если не будешь возникать, то позволят кое-что из денег себе оставлять, — пообещала сильно накрашенная брюнетка в блондинистом парике.
Изрекаемые банальности подтверждали самые худшие опасения. И Рита решила отойти от своих принципов, и в кои веки внять советам более опытных людей.
— Только не надо принимать все близко к
сердцу, — доверительно наставляла рассудительная светловолосая девушка, слегка окая. — А то пипикнуться можно. Я вначале и орала, и сопротивлялась, так мне что-то вкололи. Два дня ничего не соображала, под себя ходила. А когда очухалась, поняла: если хочешь выжить — смирись.
Рита, слушая нехитрые наставления, вспомнила «Маугли», эту книжку со своими комментариями в детстве ей читала мама. Там удав Каа говорил, что трудно менять кожу.
А тут, похоже, ей предлагали сменить хребет.
Дверь с лязгом приоткрылась, и в щель протиснулось нечто рыхлообразное, похожее на облезлого пингвина. Неестественно высоким голосом, но на чистом русском это «оно» потребовало:
— Новенькая, к начальству!
Рита с трудом поднялась, и, пошатываясь, двинулась за семенящим пингвином по узкому темному коридору. Они поднялись по лестнице и вошли в просторную комнату без мебели. Посередине лежал огромный пушистый ковер, на нем стоял крохотный столик, а вокруг валялась куча подушек. На них развалился черный, как тень, человек. После полумрака глаза Риты с трудом привыкали к яркому солнечному свету, льющемуся из просторного окна. Но в комнате было прохладно. Развалившийся оказался смуглым, очень худым человеком с глубокими носогубными складками. Он резво поднялся с подушек, быстро обошел Риту и встал перед ней:
«Настоящий Кощей» — подумала Рита.
— Будыш карошо работать — будыш жить карошо, плохо будыш работать... — у облаченного во все черное Кащея глаза помутнели, а рот растянулся в зверской усмешке. — Отшень худа тебе будет, да?
— Да, да, хорошо, — согласно закивала Рита, в порядке исключения следуя совету мамы. — Моя твоя понимай: я буду стараться!
Мама советовала: если ты не хочешь делать то, что хочет от тебя музик, постарайся его не злить, и держи свое мнение при себе.
Взгляд Кощея неожиданно подобрел, хотя речь осталась нарочито ломанной:
— Одываться нада — чиста, пахнуть — вкусна, клиенте дать удовольствие — беспрекословий. Всё, что ни пожелают. Ясна?
— Ясно, — опять согласилась Рита. Кощей задумался:
— Можна тебя для науки побить?
—Зачем же? — удивилась она. — Товарный вид испортится же! Кому я побитая-то нужна буду?
—Ну-у... Есть и такие, спэшл, клиентс. Но ты мне понравился. Ты — умный. Иди работать.
Решив, что на этом аудиенция закончена, Рита предпочла быстренько убраться.
Пингвин сначала отвел ее в душевую, велел раздеться и всю обмерил засаленным сантиметром. Ополоснувшись под жиденькой коричневатой струйкой, она очутилась на вонючей кухне-столовой. Есть пришлось под маслеными взглядами и похотливыми цоканьями двух жирных то ли поваров, то ли сторожей. Один из них, отводя ее назад, в камеру с двухъярусными койками, всю дорогу щипал ее бедра. Она жеманно взвизгивала и била его по рукам,
— Что сказал Фашист? — за неимением иных развлечений товарки сразу же окружили с расспросами. — Чего-то обещал?
— Фашист? Вы так его зовете? А я думала: Кощей.
Проститутки засмеялись, а смуглолицая с азиатскими чертами, доселе не вымолвившая ни слова, мелодично проворковала:
— Наставлял, небось, что надо: раз — лежать, и два - молчать?
— И не рыпаться, — поддакнула хохлушка. Рита на все кивала и робко улыбалась, иногда проверяя рукой, на месте ли металлический зажим в волосах. Это была единственная вещь, которая осталась у нее от далекой Родины, из Катеринбурга. И, самое обидное, ей некого было винить, кроме себя.
Она прекрасно знала, что ее Костя отсидел четыре года не за детские шалости, а за грабежи. И, судя по тому, что он, подпив, рассказывал о себе, прояви следователь побольше ума и старания, сидеть бы Косте еще не один год. Мама ей говорила, что бандиты умеют пустить пыль в глаза букетами, шикарными вечеринками и швырянием денег. Деньги им достаются легко, а срок на свободе слишком мал, чтобы откладывать что-то. Поэтому на что, на что, а на обещания и клятвы они не скупятся. Но это не значит, что и ей, Рите, надо рисковать жизнью, дабы стать еще невесть какой по счету, убедившейся на своей шкуре: черного кобеля не отмоешь добела.
Но Рите очень хотелось доказать маме, что и та может ошибаться, и что именно ей с Костей повезет, он осознает пагубность преступного пути, и они заживут честно и счастливо.
К тому же, ей никак не верилось, что красивый и остроумный парень может быть подлым. Во всяком случае, по отношению именно к ней.
Но теперь ей хватило ума, чтобы сложить один и один. Если вчера ты просила у парня совета, к кому обратиться по поводу рассказа старушки, а назавтра тебе подсунули липовую турпутевку, и ты очутилась в турецком борделе —то все ясно. Костенька поделился информацией со своим —как там они называют начальников? — паханом. Тот решил, что убить ее будет стоить дороже, чем билеты до Турции. Тем более что отсюда пойдет и плата за нее. Возможно, часть заработанных ею в борделе денег достанется и Костеньке. Он сможет угостить шикарным ужином и осыпать цветочками еще одну дурочку. А может, и не одну.
Мама опять оказалась права. Противно лязгнула дверь, и Пингвин, пальцем называя на Риту, пропел:
— Эй, ты-ы! Кли-иент ждет!
— Ни пуха, ни пера! — пожелала сердобольная охлушка.
— К черту! — ответила Рита, поправляя на ходу волосы.
— Ну, раз она прихорашивается... — услышала она за спиной, и дверь захлопнулась.
В жизни всегда есть место подвигу
Пройдя за Пингвином по тому же коридору, но уже в другую сторону, Рита очутилась в апартаментах, похожих на номер в приличном отеле. Огромная гостиная, богато обставленная, плавно перетекала в прохладную спальню с огромной круглой кроватью под прозрачным балдахином с тяжелыми кистями. Все это великолепие ясно давало понять: клиент — богатенький и влиятельный, а потому наверняка противный. Богатые люди вообще не считают нужным тратить силы на обходительность, а уж в борделе — тем более.
Подавив в себе дрожь и страх, она глубоко вздохнула и мобилизовалась, застыв посреди гостиной.
Белая с золотом резная дверь справа от входа открылась, и из ванной, пыхтя, вышел тучный, обливающийся потом, коротконогий турок. Его лицо сияло от самодовольного предвкушения.
«Вот угораздило же таким уродиться, — с жалостливой иронией подумала она, — А ведь у него наверняка и жена есть. Может она его даже любит. Но ладно. ...»
— Зер гут! — почтительно улыбнулась она, зная, что туризм туркам помогают наладить немцы.
Турок горделиво сбросил халат и, покачивая волосатыми плечами, прошествовал к кровати.
— Наташка! — позвал он.
И черный Кощей, запугивавший ее побоями, и писклявый Пингвин, снимавший с нее мерку, и соседки по камере, слишком дружно уговаривавшие ее смириться, не придали значения двум фактам из биографии Риты.
Во-первых, она работала на скорой помощи, и не где-нибудь, а именно в Катеринбурге. Тут она получила такой жизненный опыт, который не снился ни морским пехотинцам в песках Ирака, ни даже спецназовцам в Чечне.
И пьяница с ножом на нее бросался, решив, что она — сама Смерть, явившаяся по его душу. И наркоман прижимал к ее горлу перепачканный в крови спидоносца шприц, требуя наркотика. И жена-истеричка душила, вообразив, что Рита — любовница умиравшего от инфаркта мужа. И дряхлая с виду бабка с манией преследования, окруженная десятком вонючих вопящих кошек, вонзала в нее ножницы, решив, что Рита хочет отобрать ее мяукающих любимцев.
