— В той любви женщина проявила свою эгоистичную сторону, заставив ради неё совершить отречение, — напомнил учитель. — Любая любовь не достигающая равновесия приводит к страданиям, потому что кто-то один отдаёт больше и становится жертвой, убыточным подателем чувств. Плотская любовь втягивает людей в эти страдания, застит взор страстью, а потому её нужно избегать, пока не обретёшь любовь духовную. Будда учит, как конфуцианство, или Аристотель на Западе, срединному пути, золотой середине. Он отрицает крайний аскетизм и отрицает сибаритство. Человек не должен истощать себя и доводить до полного равнодушия ко всему, но и не должен стремиться попробовать всё, окунуться в мир удовольствий, из которых уже не выбраться.
— Простите, учитель Ли! — подала голос я несмело. Он повернулся ко мне. — Но как же не остаться полностью равнодушным, если нужно искоренить из себя все желания?
— Эгоистичные желания, главным образом. Но в целом ты заметил верно. Как же? Это сложно, но ведь всегда знать во всем меру и не переступать черту — не есть ли самое невыполнимое? Если ты увидишь бездомного ребенка или щенка, разве тебе не станет их жалко? Конечно же, ты им поможешь. Кто-то назовет это "захотелось помочь", но! Ведь помогая поддавшись импульсу, мы на самом деле не задумываемся о том, желание это наше или нет. Мы соболезнуем, переживаем и идем на выручку. Порой бывает так, что мы помогаем не нравящимся нам людям, нашим врагам, понимая, что не хотим этого, и всё-таки человечность и что-то, что выше нас, заставляет протягивать руку помощи. Таким образом, мы не остаёмся равнодушными, хотя это никак не связано с нашими желаниями. И это лишь один из примеров. Я могу привести ещё, если осталось непонятным…
— Всё очень понятно, — заверил Рэпмон. — Я могу без желания переспать с какой-нибудь очень некрасивой женщиной? — зал полёг от гогота, вызванного его вечной проблемой. Я со звонким хлопком приложила ладонь ко лбу. Нет, его темперамент уляжется спать когда-нибудь? К тому же, в пределах его досягаемости есть одна такая, некрасивая. Не узнал бы он… — А что? — возмутился Репмон непониманию товарищей. — Это тоже жест сочувствия. Может, на неё раньше вообще никто внимания не обращал? А тут я!.. — урок был почти сорван.
Во время спарринга, к которому меня опять приобщили на площадке, я делилась между Ходжуном, Атомом и Яно, но когда Джин предложил позаниматься с ним, и я на мгновение замешкалась, Шуга опять был тут, как тут. Со зверством зыркнув на Джина, в чем вылилось такое презрение, что и не передать, он отвоевал меня себе в противники и уже не отпускал до конца упражнений, прошептав мне на ухо "я же говорил, видишь?". Я не знала, как объяснить эту ситуацию, чтобы из-за меня не начали плохо думать о Джине, при этом не разоблачившись самой. Наверное, действительно, мне стоит держаться подальше ото всех, кто как-то проявит внимание, потому что это приведет к сближению, а сближение явит мою истинную сущность.
Сандо с Чимином дрались в стороне, иногда поощряемые Ханом к куда более сложным элементам боя, чем все мы. На них смотреть было одно удовольствие, точно так же, как и наблюдать за любым гением в своём деле. А для меня они были именно ими, легкие, ловкие, быстрые, сильные, непробиваемые. Сколько раз они падали — я бы уже рассыпалась, но они поднимались и махались вновь. Если они сражаются так, то что же способны творить сам Хан и Лео? Я бы с удовольствием посмотрела на искусство столь высокого уровня. Вслед за мыслями, мой взгляд поднялся на верхние каскады, и я увидела там того, о ком вспомнила. С черной повязкой на лице, он возвышался над просторами, следя за тем, как мы занимаемся. Когда он закрывался этим платком, то несмотря на всё моё расположение к нему, я начинала ощущать страх. Что-то было в этом образе, что давало мне понять: ты ничего о нем не знаешь, он чужой и неизведанный, он опасный и он воин-монах до мозга костей, а ты пытаешься дружить с ним и доверять, как глухонемой подружке. Но его красивые черты, умеющие так обуздывать эмоции и прелестно меняться, когда они всё же прорывались, совершенно ломали всю эту надстройку неприступной холодности. И к ночи я всё равно пойду к нему помыться ещё раз! Я не могу завтра идти на весь день в сады, леса, поля среди толпы парней не помывшись. Нет, у меня не было никаких особых планов, но разве не естественное для девушки желание — быть чистой? Ах да, я же должна избавиться от желаний. Так, стоп. Я не должна. Я не ученик. Я не стану буддисткой. Моё "я" останется при мне в том виде, которым сюда и заявилось. Если сможет когда-нибудь забыть непредвиденно-увиденные картины межножной мужской анатомии.
За ужином я не пошла больше за столик к старшим братьям, и Джин оглянулся на меня из своего угла как будто бы с огорчением. Что он думал, что мне нравится слушать речи Рэпмона, от которых отвалятся уши любой благовоспитанной девочки? О нем же, дураке, забочусь. Шуга его уже в содомиты записывает, пока он разглядывает во мне женщину. Пусть подумает над своим поведением.
— Вон, гляди, пылкий взор кинул опять, — шепнул мне Шуга с откровенной гадливостью. Я не стала смотреть, зная, о чем он, и промолчала, чтобы не обострять, но мой товарищ поднял неприглядную тему за нашим столиком. — Вот вы, пацаны, как к гомосексуализму относитесь?
Джей-Хоуп едва не поперхнулся, пока Ви вгрызался в ломоть дайкона*, предавшись размышлениям.
— Монастырская жизнь, она многогранная, — Рэпмон поэтично воззрился в потолок. — Сначала ты гомосексуализм не приемлешь, через год ты к нему, возможно, терпим. А через два настроен положительно.
— Не подходи ко мне через два года, — подвинул к себе поближе тарелку Ви и сдвинулся к краю скамьи.
— Да шучу я! — обиделся Рэпмон, не найдя тех, кто вовремя бы поддержал юмор. — Что вы, поверили, в самом деле?
— А кто тебя знает? — улыбнулся Джей-Хоуп. — Вдруг ты просто не определился, в активные или пассивные…
— Посильные, бля! — мирно разозлился тот и заткнулся, заковыряв рис. Ну вот, Шуга задал вопрос неописуемой актуальности. Теперь на этом заострится внимание, и если Джин не угомонится, то меня раскроют. Что ж с ним делать?
В сторожке Лео не горело света, когда я подтащилась к нему с бессменным корытом, но услышав моё шарканье ног, тот вышел навстречу, спустился по ступенькам и отошел к калитке, показывая, чтобы я пользовалась его комнатой, лишь бы к нему лишний раз не лезла. Не заводя никаких разговоров, я пошла за водой, думая о том, как же выяснить с Джином всё, о чем мы с ним молчим друг перед другом? Как сложно с этими мужчинами! Сегодня было очень много дел по хозяйству, но я никого не просила о помощи и Ходжуна, предложившего её, тоже отослала. Хватит мне этих, готовых подсобить. Так что ополоснуться я добралась почти к полуночи. К счастью, Чимин заскочил на кухню и предупредил, что с утра мы не занимаемся, и завтракать не будем, а вместо этого, взяв с собой провиант, полезем в гору, где и поедим, и поработаем. А это лишних полчаса сна. Праздник! Я никогда ещё так не отмечала Чусок, хоть и знала, что это день сбора урожая. Однако непосредственно собирать на него ничего не приходилось.
