______________
* Рожа (мед.).
** Одно из значений слова "краски" - цветущие хлеба, цветы. Здесь, в отрывке из народной песни, употребляется в переносном смысле - как мечта о лучшей жизни.
Дашуньку нашел на ферме, хотел рассказать ей все, но сказал только одно слово:
- Думография!
- Ты уже, вижу, скоро с ума сойдешь на этой работе, - сочувственно взглянула она на Гришу.
- Уважения еще не заработал, а издевательства сами сыплются! - вздохнул он.
ОЙ ЛОПНУЛ ОБРУЧ...
Грише приснилось, будто он главный министр или визирь фараона, и вот он следит за строительством и украшением царской столицы, наблюдает за сооружением дома вечности фараона, то есть гробницы, наслаждается видом коров, восторгается ведением полевых работ, а слуги кричат ему: "Принимай свежие продукты и ешь, о начальник города и визирь, счастливое начало, счастливый год, свободный от зла".
Он проснулся и немного полежал, не решаясь раскрыть глаза. К чему бы такой глупый сон? У Дашуньки не спросишь, она уже убежала посмотреть, как идет первое доение, да Дашунька в сны и не верила - она верила в идеалы. А идеалов у женщин много, и все они великие и не мельчают, а разрастаются до безбрежности и бесконечности. Скажи Дашуньке про такой сон - засмеет и затюкает. Куда, мол, тебе до визирей, если ты на должности председателя сельсовета ничем не можешь отличиться! А чем тут отличишься, если дядька Вновьизбрать оставил ему такое наследство? Все новое, все уже построено, открыто и пущено в дело, все действует, функционирует, справляется с обязанностями, выполняет свое назначение, а ты только сиди и читай законы, как подсказывает Ганна Афанасьевна.
Правда, у него все началось с неприятностей. Какие-то бессмысленные проверки, какие-то заявления, заметки, сигналы. А может, это испытание на прочность? Без неприятностей жизнь становится пресной и вообще теряет всякую ценность.
Позавтракав (чашка молока и краюшка хлеба), Гриша на мотоцикле подскочил к сельсовету, сказал Ганне Афанасьевне, что поедет в поле, где уже начали копать свеклу, и помчался к своему бывшему напарнику Педану.
Педан переживал эпоху возрождения и расцвета. Закончились времена, когда ему спихивали старую технику, теперь уже он получал и осваивал все только новое и новейшее, и уже ему красоваться на Досках почета, в президиумах собраний, на страницах газет. Что ж, заработал человек, дотерпелся и достиг. Кто позавидует - пусть попытается встать на Педаново место. Тут не знают таких конкурсов, как в техникумы гостиничного хозяйства или на юридический.
А вот Грише хотелось снова вернуться на комбайн. Зерновые убрали и без него. Там проще. А бурячок - зелье трудоемкое. Копай его - не перекопаешь.
Комбайн у Педана был новенький, только что с днепропетровского завода. Синенький, как кастрюлька, аккуратный, будто космический аппарат. Не ревет, не надрывается, только клекот от него и какое-то вроде бы облегченное воздыхание после каждой порции свеклы, добытой из твердых объятий земли. Копание еще только началось, первые дни, а уже на поле вороха свеклы, уже не успевают вывозить, уже не хватает машин. Что же будет дальше?
Педан подошел к краю загона, Гриша вскочил к нему, пристроился рядом, пожал ему локоть.
- Здоров!
- Здоров.
- Копаешь?
- Копаю.
- А вывозят?
- Плохо.
В Гришиной голове заработал механизм новых обязанностей. Ну, поговорить с Зинькой Федоровной - это ясно. А еще? Немедленно создать депутатскую группу для помощи. Он сам ее и возглавит. А для оперативного вмешательства попросится на комбайн сменным к Педану. Чтобы агрегат не останавливать.
- Пришел проситься твоим сменным! - крикнул он Педану в ухо.
- А что ж, давай.
- Зинька Федоровна не будет против?
- Уломаем.
Гриша кричал Педану в правое ухо, а слева от комбайнера уселась, неизвестно откуда прилетев, длиннохвостая сорока и застрекотала ему в левое ухо.
- А это откуда? - удивился Гриша. - Вести на хвосте приносит?
- Это Маргося, - улыбнулся Педан. - Приучена. У меня на груше гнездо, птенец выпал из него. Я подобрал, выкормил, теперь не отстает.
- А Маргося - что это?
- Да это я, знаешь, в честь премьерши назвал. И научил, хотя и учить не надо, она богом так создана, что тащит все на свете. Вот посмотри.
Он достал из кармана огрызок карандашика, взмахнул им, будто намереваясь писать, крикнул сороке:
- Маргося! Посмотри-ка!
Сорока нацелилась неподвижным черным глазом на карандашик, улучила миг, когда пальцы Педана чуточку расслабились, с громким криком метнулась перед самым лицом комбайнера, выхватила карандашик и бросилась наутек, победоносно покрикивая.
- Видишь, - захохотал Педан. - Украдет, еще и хвалится.
- Во рту кусочек дерева, а она стрекочет? - не поверил Гриша.
- А черти ее маму знают, как это у нее получается. Может, она в когтях держит. У нее еще две подружки есть - вот уж бандитки! Бросил я как-то своему Рябку кость, Маргося тотчас же приметила, пурх-пурх, а кость больше ее. Тогда она как? Тотчас же призвала своих союзниц, сама клюет ухо Рябка, он лишь отмахивается да рычит, а две подружки налетели, приноровились с двух сторон к мослу - и айда. Маргося за ними, а Рябко только зубами пощелкал вдогонку.
- Мне бы такую птичечку, - сказал Гриша.
- Могу дать взаймы. Пару раз накорми ее чем-нибудь вкусным, полетит и за тобой.
- Это если понадобится.
- Только свистни - и дело с концом! У меня после тех кур моих с птицами контакты на высоком уровне!
- И после того, как ты Самуся огрел петухом? - засмеялся Гриша.
- Самусь - пройденный этап. Бежал на каменоломню, посвисти ему вслед. А нам с тобой бежать некуда.
- Бежать не будем. Тут главное - как Зиньку Федоровну уговорить.
- Ты же теперь начальство, делай что хочешь.
- Ага, начальство. Ты по лестнице когда-нибудь лазил?
- Такое скажешь - не лазил. А кто же по ней лазил, если не я?
- А ну вспомни, как на верхних ступеньках - куда там прыгнешь?
- Да куда? Никуда. Стой и не шевелись.
- А внизу прыгай во все стороны.
- Внизу так.
- Вот и я, пока на комбайне был, прыгал и подпрыгивал. А теперь стой и не шевелись.
- Смех! - удивился Педан. - А я думал, как начальство, так и мед ложкой.
У Гриши было воспоминание и про мед, и про комбайн, а также про метафору. Но не станешь же здесь кричать на ухо Педану про мед и метафору. Зато можно посидеть некоторое время блаженно улыбаясь под несмолкаемый гул свеклоуборочного агрегата, и пуститься в воспоминания и в детство.
Великое дело - метафора! Это значит: сказать как-нибудь так, лишь бы только не похоже было на то, как говорят нормальные люди. И тогда Винничина называется сахарным Донбассом, сахарная свекла - сладким корнем, кукуруза царицей полей, а наш многотрудный комбайн - степным кораблем. Грише в те (далекие теперь, скажем откровенно) годы комбайн больше напоминал гигантского золотистого шмеля. Ползает по безбрежным полям пшеницы в громком грохоте жужжания, окутанный непробиваемым облаком золотистой пылищи настоящий тебе шмель! Но когда летом Бескаравайный поставил Гришу рядом с собой на комбайновом мостике и хлопец уже изнутри взглянул на это облако, окутывавшее могучую машину, то оказалось оно отнюдь не золотистым, а почти черным и дышать в этом облаке приходилось не воздухом, а какой-то мешаниной пыли и остей, и в горле першило, и глаза слезились, но все равно хотелось петь и кричать на всю степь: "Вот я помощником у самого Бескаравайного!"
А как обедалось после того, как выскочил из этого облака! Краюшка хлеба, кусок сала, два круто сваренных яйца, луковица, бутылка молока - все, что положила в школьный портфелик Гришина мама Сашка, глоталось, будто на соревновании. Если бы присуждали призы за скорость съедания степных обедов, Гриша завоевал бы в тот день наивысший!
И тут прискочил к ним Давидка Самусь, стажировавшийся на водителя грузовой машины, и зашептал Грише на ухо:
- Слыхал? Сегодня в подсолнухах старый Щусь гонит мед.
- Да ну! - встрепенулся Гриша.
- У тебя хлеб найдется? А то у меня нечем мед есть, а дед Щусь обещал.
Мед относился к вещам, которыми не следует пренебрегать даже тогда, когда ты на время каникул стал помощником самого Бескаравайного. Гриша заглянул в свой портфелик, порылся там и не нашел ничего, кроме малосольного огурца. Сам удивился, как этот огурец уцелел от сплошного уничтожения.
- Вот огурец, - показал он Давидке. - Малосольный.
- Все правильно! - обрадовался Давидка. - Огурец - это класс. Подцепишь им мед, как ложкой, а потом облизываешь каждый раз огурец, чтобы не тошнило от сладкого. Только не съедать огурец - и все правильно! Побежали на пасеку?
Гриша несмело взглянул в сторону комбайна, где Бескаравайный занят был масленкой. Покрашенный в оранжевый цвет, комбайн светился, будто огромный апельсин, но, разумеется, апельсин совершенно несъедобный и со свеженьким медом никакого сравнения выдержать не мог.
