Однако в намерения автора не входит описание дождей. Автор не может (и не хочет!) конкурировать с классиками. Несмотря на свой преклонный возраст, автор до сих пор еще помнит гениальную картину украинских дождей у Коцюбинского: "Идут дожди. Холодные осенние туманы клубятся вверху и спускают на землю мокрые косы..." Но классики не знали, что такое пятьдесят миллионов тонн сахарной свеклы. Такого количества этих, как пишут наши журналисты, "сладких корней" вообще не знал ни один народ. И никто не знает, как это посеять, как прорывать, пропалывать, ухаживать, а самое главное: как выкопать?
Мы копаем свеклу! Нас пятьдесят миллионов, а свеклы - пятьдесят миллионов тонн, да еще добавим десять миллионов тонн земли, налипшей на корни. И вот в мире происходит то и се, одни страны развиваются сюда, другие развиваются туда, третьи вовсе не развиваются, а над ними нависают те, кто с жиру бесится, а мы знай копаем свеклу. Копаем в земле тугой, как бычий лоб, и в развезенной, как хляби небесные в старых книгах, и в скованной морозами, твердой, как танковая броня, копаем неутомимо, упрямо и упорно, потому что хотим, чтобы в этом жестоком и безжалостном мире было хотя бы немножко чего-то доброго и сладкого. Оставим доброту абстрактную для упражнений кабинетных философов. Мы люди конкретного действия, мы кормим людей, так и запишем. А тем временем будем копать свою свеклу, потому что ее много, а времени мало.
На рассвете, в дикой темноте, по непролазному болоту добрел до Гришиного комбайна дядька Обелиск и сообщил:
- Прибыли товарищи из области!
- Сколько? - спросил Гриша.
- Двое. Мужчина и женщина. А может, женщина и мужчина. Тут я не разобрал. Ночевать негде, так я их к Самусю-Несвежему.
- Там же этот учитель новый.
- Поместились. Теперь требуют вас.
- Откуда они, говорите?
- Из самой области.
- И что?
- Требуют.
Тут невольно придется возвратиться к началу этой главки. Почему "Ой лопнул обруч..."? Может, следовало сказать: треснул? Ведь мы уже приводили слова одного нашего уважаемого поэта: "У человека лопалось терпение". Не будем скрывать, приводили для смеха. Потому что в нашем народе слово "лускать", "луснул" всегда применялось если не к плодам земным (семечки, орехи), то к смеху, и если кто-нибудь слишком смешил людей, то они добродушно восклицали: "А чтоб ты луснул!"
Что же касается терпения, то оно могло только лопнуть, в крайнем случае, так, как лопаются обручи на бочках и кадушках, о чем говорит и наша песня: "Ой лопнув обруч та й коло барила..."
Дальше в песне речь идет о девушке, которая обманула казака, но нам сейчас не до девчат.
Когда Гриша Левенец, сидя на свекловичном комбайне, среди хлябей небесных и земных, услышал, что снова по его душу приехали какие-то проверяльщики, то, несмотря на свой молодой возраст и абсолютно ничтожный руководящий стаж, почувствовал, что у него терпение лопается, как обруч на бочонке.
Расписание часов у Гриши теперь было такое, как натянутая струна или тугой барабан. Целый день - дела в сельсовете с их неизбежными хлопотами, маленькими радостями, разочарованиями, мелкими конфликтами и достижениями, размах которых ограничивался только размерами Веселоярска.
Затем мотоциклом домой, кое-какой ужин, снова мотоцикл - и на свеклу к Педану. Целую ночь на комбайне (Педан спал в вагончике и подменял Гришу на рассвете), перед восходом солнца домой, три-четыре часа поспать - и на боевой пост, доверенный веселоярцами, к Ганне Афанасьевне и дядьке Обелиску. Так пошла жизнь. А как она должна идти? - спросил бы нас Гриша. А мы спросим у вас. Все правильно, как сказал бы Самусь, но Самуся не было, он исчез из нашего повествования, а сила его отнюдь не такая, чтобы, как говорил когда-то над гробом Петра Первого Феофан Прокопович, "оставляя нас разрушением тела своего, дух свой оставил нам".
Даже духа Самуся не осталось в Веселоярске, а если это так, то не будем упоминать и его высказываний.
Потому-то скажем, что все было... ну, нормально, или там как. Здоровая молодая семья живет в постоянном трудовом напряжении, и напряжение это не уменьшается, а возрастает изо дня в день и, таким образом, еще крепче цементирует семью. Цементирование семьи - процесс довольно сложный и, можно сказать, таинственный, поэтому возникает потребность как-то конкретизировать его, продемонстрировать, показать на примере. Пути и попытки для этого каждый выбирает по вкусу. Одни публично обнимаются (а то еще и целуются!), другие называют друг друга сладенькими прозвищами, третьи, памятуя о борьбе противоположностей, употребляют слова довольно терпкие и не обнимаются при людях, а только и знают что расходятся да сходятся да... Наши герои не могли себе позволить таких примитивных волеизъявлений. Они цементировали свою семью при помощи картонного ящика из-под телевизора "Электрон". Этого ящика давно бы уже не было, но мама Сашка пожалела выбрасывать такое добро и пристроила его на веранде возле холодильника. И внутри можно что-то спрятать, и сверху поставить, то ли чашку, то ли тарелку. Теперь картонный ящик стал своеобразным полигоном для испытания брачной верности, прочности любви и обыкновенного человеческого терпения.
Гриша не решался объяснять Дашуньке свою свекловичную эпопею ни дома, ни заочно по телефону. Поэтому очень обрадовался, натолкнувшись на картонный ящик. Вот где было его спасение! На окне веранды валялся плоский столярный карандаш с толстым грифелем, Гриша схватил его, подбежал к ящику, начал выбирать самое приметное место на нем. Самое приметное было сверху, посредине. Но там уже все занимали огромные красные буквы, складывающиеся в слова: "НЕ КАНТОВАТЬ. БОИТСЯ СЫРОСТИ". Гриша решил пристроиться возле "БОИТСЯ СЫРОСТИ", но не прятался под ним, а залез наверх и написал с лаконизмом, которому мог бы позавидовать сам Юлий Цезарь: "Я на свекле. Ц.Г.". Последние две буквы следовало понимать: "Целую. Гриша".
Когда на рассвете он приехал домой, Дашуньки уже не было, а над "Не кантовать" стояло: "Я - на фермах. Ц.Д.". И тут "Ц.Д.", разумеется, вовсе не означало цедильник, а только: "Целую. Дашунька".
Так оно и пошло:
"На свекле. Ц.Г.".
"На фермах. Ц.Д.".
"На свекле. Ц.Ц.Г.".
"На фермах. Еще Ц.Д.".
Исписали "Боится сырости", исписали "Не кантовать", добрались и до "Не бросать", а только в их посланиях начали появляться некоторые несоответствия. Если Гриша каждый раз добавлял по одной букве Ц и довел их уже до четырех (то есть: целую, целую, целую, целую), то Дашунька дальше одного Ц вообще не пошла, потом стала употреблять словечко "еще" (то есть: "еще целую"), потом прибегла к обороту, уже и вовсе неблагоприятному "не Ц.Д." - то есть: не целую, а еще дальше просто отписывалась: "на фе..."
Семья цементировалась, можно сказать, в одностороннем порядке. Поцелуев с одной стороны становилось больше и больше, а с другой стороны они исчезали совсем и вообще... Вы скажете: тут неминуем конфликт. Но разве же возможен такой примитивный (к тому же сотни раз описанный в халтурных книгах) конфликт в обществе, где впервые в истории человечества наконец удалось достичь гармоничного сочетания общественного и личного, где женщина терпеливо ждет мужа с самых затяжных собраний и самых нудных заседаний (малых деток к сердцу прижимает), а муж еще терпеливее ждет свою общественно-активную жену со свекловичного звена или из длительных поездок для обмена передовым опытом (малых деток к сердцу прижимает). Да и еще: у Григория Левенца и Дарины Порубай, как это доказала недавняя демографическая комиссия, плодотворно поработавшая в райцентре, детей еще не было, стало быть, не было чего прижимать к сердцу тому или другому члену семьи, пока тот или иной член семьи покончит со своими трудовыми обязанностями и прибудет наконец в общий и такой дорогой для обоих (обоих? обоих?) дом и в лоно семьи.
Ученые классифицировали бы это так: стандартная ситуация. А про стандартные ситуации романов не пишут. Но скажите кому-либо из женщин, что она - стандартная. Что будет? Выцарапает вам глаза. А если скажете мужчине? Мужчине это все равно. Для мужчины самое главное, чтобы его любила женщина.
Вот так незаметно мы перешли от свеклы к женщинам, но это только словесный обман, потому что женщины никуда не убегут, а свеклу нужно копать и вывозить на сахарные заводы, чтобы там поскорее перерабатывать и получать сахар, который вреден только для пенсионеров, а для остального человечества необходим так же, как хлеб и вода, потому и называется: углевод. Разумеется, автор, еще с молодых лет усвоив теорию о роли личности в истории, а также зная известную народную мудрость о том, что без одного попа вода освятится, не имел никакого намерения придавать чрезвычайный вес личному участию Григория Левенца в "свекловичной жатве". В самом деле: что может сделать один человек? Техника у нас есть? Есть. Передовая? Передовая. Энтузиазм имеется? Имеется. Трудовых масс маловато? Бросим на помощь труженикам полей учеников. Пошлем из городов шефов, студентов.
