Читаем без скачивания Любовь, похожая на смерть - Андрей Троицкий

Первую остановку сделали на бензоколонке. Вторую – возле закусочной в пятидесяти километрах от большого города. Втроем вышли из машины, чтобы немного размяться, взяли вчерашние пироги с капустой, не первой свежести бутерброды и воду в больших бутылках. Вторая машина, которую вел Паша Пулемет, здорово отстала. Но теперь это не имело большого значения – главное, беглецы нашлись. Они рядом. Гурский сел за руль, засунул в рот пирог и рванул машину так, что пыль поднялась облаком. Он вытер губы рукавом и горестно вздохнул.

– Скудный завтрак старика. Да… Так когда-то написал один поэт. Впрочем, поэт не самый великий. И завтрак не самый скудный. Да и я еще не старик.

Некоторое время ехали молча, словно переосмысливая исполненную глубины поэтическую строфу. Нарушил молчание тот же Гурский.

– Вот они, а вот мы, – он ткнул жирным пальцем в экран навигационной системы. – Тачка стоит без движения где-то в городе. Уже добрых полчаса стоит. Эти ребята ехали всю ночь, но к утру выдохлись. Свернули в город и решили передохнуть. Отлично, пусть отдыхают.

– Я ведь родом из этих мест, – сказал сидевший рядом Толик Тузенко. – В школу тут ходил до восьмого класса. Потом доучивался в училище, получил профессию. Да.

– Продавца арбузов? – подал голос Эльдар.

– Помню, отца хотели в Москву перевести, – Туз не заметил последней реплики. – На высокую должность, да. Я к тому времени получил взрослый разряд по боксу. Меня собирались загрести в армию, но угодил я в тюрьму. Менты как-то пронюхали, что наши спортсмены наезжали на коммерсантов, вымогали деньги. Одного дружбана до смерти зашибли. Ну, короче… Вспоминать не хочется. Ошибки молодости. Так что город я знаю как свои пять. Даже лучше. Я так понимаю, джип стоит в районе центрального рынка. Ну-ка, дай.

Он обернулся назад, взял карту и пару минут водил по бумаге длинным ногтем, поглядывал на экран навигационной системы и наконец сделал окончательный вывод:

– Они на рыночной площади. А мы там будем через час с небольшим.

Уже наступил полдень, когда Юрий Девяткин и сопровождавший его старший лейтенант Лебедев добрались до поселка Дачное. Проехали вдоль первой от шоссе улицы и, повернув направо, оказались у приземистого здания поселкового совета. Здесь благоухала на всю округу круглая клумба с пестрыми бело-розовыми цветами. Посередине клумбы на мягкой прогретой солнцем земле спал пьяный. Еще пара поворотов, и машина остановилась у низкого забора, где на почтовом ящике краской написали номер дома. Ошибки нет, здесь живет Нина Сергеевна Панич, вдова, пятидесяти восьми лет, в прошлом работница химической фабрики «Смена». Ее дочь Вера, если верить заявлению матери, бесследно пропала около двух недель назад.

Милиционеры вышли из машины, толкнули незапертую калитку и оказались на участке, где перед домом с застекленной верандой раскидала корявые ветки старая верба. Девяткин первым поднялся на крыльцо, хотел постучать в дверь, но тут на веранде появилась невысокая женщина лет шестидесяти, одетая в застиранное ситцевое платье. Волосы с проседью зачесаны на затылок, большие глаза глядят на мир удивленно, а острый нос напоминает о том, что женщина любопытна и разговорчива.

– Тут не закрыто, – сказала Панич и распахнула дверь, не спросив, кто пришел. – Вы по поводу Веры, моей дочери? Из милиции, да? – Женщина пристально смотрела на Девяткина, безошибочно угадав в нем начальника. – Есть новости?

– Подождите, не все сразу, – нахмурился Девяткин. – Я отвечу на вопросы. На некоторые вопросы… Но сначала давайте хоть в дом пройдем.

Он хотел сказать, что плохие известия надо выслушивать сидя на стуле, чтобы не упасть в обморок и не повредить при падении голову. Но промолчал. Хозяйка провела милиционеров в комнату, просторную и чистую, окна выходили на задний двор, где прямо под окном красовалась застекленная теплица, где разрослись кусты помидоров.

Расселись за круглым столом. Девяткин представился, предъявил служебное удостоверение. Затем неторопливо расстегнул толстую папку и стал перебирать бесполезные бумажки. Он тянул время, решая про себя, как начать разговор: подойти к теме издалека или выложить факты сразу, без лишних слов. Девяткин выбрал последний вариант, по опыту зная, что пространные разговоры только пугают людей. Лебедев с отрешенным видом смотрел в потолок; хозяйка, поглядывая на Девяткина и волнуясь, теребила пальцами край белой скатерти.

– Давайте сделаем так: я предъявлю вам для опознания пять женских фотографий, наклеенных на лист картона, – сказал Девяткин. – Женщины примерно одного возраста и внешне похожи: вытянутые лица, светлые волосы и прочее. Снимки пронумерованы. Если на одной из фотографий вы узнаете свою дочь, назовите номер снимка. Тогда мы пригласим сюда представителя местной прокуратуры, двух понятых и составим официальный документ, то есть протокол. Ну, о том, что на представленном снимке вы узнали свою дочь. Договорились? Только не волнуйтесь.

– Я уже устала волноваться. – Женщина зажала в кулаке угол скатерти. – Каждый день только волнуюсь, волнуюсь… А мне нельзя. У меня тяжелая форма диабета. Я тридцать лет отработала на вредном производстве…

Чувствуя близкую беду, женщина глубоко вздохнула, стараясь не заплакать.

– Успокойтесь, пожалуйста. Иначе я не смогу продолжить.

– Да, да. Я не буду. Я молчу.

– Перед тем как начнем, несколько общих вопросов. Тот день, когда ваша дочь пропала, выдался дождливым. Не помните случайно, каким зонтом пользовалась Вера? Его цвет? Цвет ручки?

– Красный зонт, однотонный, – ответила Панич. – И ручка красная. Вера три сезона с этим зонтом ходила. Хотела новый купить, но последнее время лишних денег совсем не было. Дочь на работе сократили в связи с реорганизацией ее конторы.

– Где именно она работала?

– На холодильном комбинате, учетчицей в бухгалтерии. По специальности она экономист. Ну, последние два месяца работу искала. А за некоторое время до исчезновения вернулась из города счастливая, глаза сверкают, румянец на щеках. Сказала, что, кажется, нашла должность в сто раз лучше прежней. А в тот день… В тот день поехала встречаться с каким-то там представителем фирмы. Ну, чтобы все документы оформить. Точно не знаю. Он обещал сразу выплатить аванс… Я, наверное, много говорю. Со мной всегда так, когда волнуюсь. Прямо тра-та-та… Без остановки. Простите.

– Ничего, говорите.

– Вера была замужем, но недолго. Ее бывший муж Илья Кобзев – злой человек. Он и после развода ее не оставлял. Звонил часто на ночь глядя. Говорил, что им нужно встретиться, чего-то там обсудить. А что обсуждать? Детей общих нет, имущества общего не нажили. Вера долго заснуть не могла после этих звонков. У нее теперь жених Эдик, он хотел этому Илье шею намылить. Но тот последнее время звонить перестал. Уехал, что ли, куда…

Девяткин молча кивнул старшему лейтенанту – мол, запоминай, Саша. Все запоминай, про бывшего мужа Илью и про теперешнего жениха Эдика. А позже выводы будем делать.

Он вытянул из папки картонный лист с приклеенными и пронумерованными фотографиями, положил его на стол тыльной стороной вверх, снова попросил Панич успокоиться и сосредоточиться на главном, а Лебедева – принести стакан воды. Еще Девяткин спросил, где хозяйка держит лекарство от сердца. Наконец перевернул лист.

Минуту Нина Сергеевна сидела молча, с напряженным лицом. Она смотрела в правый верхний угол, где под номером три прикрепили фотографию ее дочери. Цветной снимок лица пострадавшей сделан в морге судебным фотографом. Качество приличное, хорошо видны ссадины на скуле, распухшая переносица и кровоизлияние на левом виске. Глаза женщины открыты и смотрят на мир с ледяным равнодушием.

Девяткин мог бы попросить ретушера из фотолаборатории убрать следы жестоких побоев. Но в этом случае, если дело дойдет до суда, возможны осложнения. Адвокаты убийцы наверняка попросят суд признать данное следственное действие ничтожным, поскольку для опознания была предъявлена отретушированная фотография, по которой трудно узнать человека. Суд наверняка удовлетворит протест. Тут надо соблюсти все формальности, чтобы ни одна сволочь потом не придралась. Но вот вопрос: доживет ли до суда мать Веры? Или ей суждено разделить участь Ахмеда Абаева и Петра Афонина?

– Вот оно, значит, как, – сказала Панич и закачалась на стуле, будто была готова упасть с него. – Вот оно…

Старший лейтенант уже стоял за спиной женщины, готовый подхватить ее, если вдруг та сползет со стула или станет падать на пол. Пару минут Панич просидела с закрытыми глазами, будто лишилась чувств. Но потом вдруг тряхнула головой и прошептала:

– Говорят, что материнское сердце чувствует, если с ребенком происходит несчастье. А я ничего не чувствовала. Волновалась – это да. Особенно вечером. Все ждала ее. Была уверена, что с Верой… Что с ней ничего такого не произойдет. Наверное, я плохая мать.