Друг Гитлера во венскому периоду Кубицек, который жил с ним в одной комнате, рассказывал, что во время прогулок по городу будущий фюрер непрерывно рассказывал о том, как бы он перестроил свой родной Линц. «Этот дом стоит не на своем месте», — заявлял молодой фантазер. Кубицек вспоминал: «Он настолько запутал меня, что я часто не мог отличить, говорил ли он о реальном доме или речь идет о здании, которое должно быть здесь построено. Для него же это не имело совершенно никакого значения».[197]
В то время как благоразумные современники смеялись над фантазиями Гитлера, он поражал утопическими идеями своих приверженцев, среди которых был и будущий шеф гитлерюгенда Бальдур фон Ширах. Уже после войны он вспоминал: «Меня поразило и привлекало в Гитлере именно то, что он, еще не находясь у власти, предусматривал в своей концепции доминирующее положение Германии и рассматривал себя как партнер великих мировых держав, проигрывая в голове в качестве тренировки проблемы управления миром».[198]
Даже издавая приказы и распоряжения, Адольф Гитлер смешивал свои умственные построения с реальностью. В частности, когда фюрер был в ярости, он не скупился на самые страшные угрозы, проклятия и обещания полного уничтожения. Зачастую его приказы несут следы этих припадков бешенства. Летом 1933 года шеф прусского гестапо Рудольф Дильс должен был провести инспекцию «дикого» концентрационного лагеря, созданного штурмовиками, но СА отказало ему в доступе. Тогда Гитлер издал следующий приказ: «Затребовать у рейхсвера артиллерию и сравнять лагерь с землей». Спрашивается, «насколько сильно Гитлер мог поддаться своим отрицательным эмоциям».[199]
Дильс приводит и другие приказы Гитлера в первые годы его канцлерства: «Почему этот Грегор Штрассер еще жив?… Зачем нужно устраивать процесс и судить такого очевидного преступника, как Тельман? Я не могу понять, как Стеннесу удалось бежать!» Шеф гестапо считал, что под этими на первый взгляд риторическими вопросами скрывались «четкие приказы убить» вышеперечисленных людей. Трагизм третьего рейха заключался в том, что вспышки гнева Гитлера, во время которых он проклинал народы и мысленно стирал с лица земли города со всеми жителями, которые в начале его правления не воспринимались серьезно, в конце войны стали реальностью, воплотившись в его приказы, которые дословно исполнялись.
Как писал Мессершмидт, «рано сформировавшиеся элементы его мировоззрения, представления о расе и ее чистоте, жизненной силе и культуре были не просто абстрактными воззрениями». Гитлер совершенно серьезно воспринимал «эти гипотезы как политические реальности».[200]
Государственные чиновники, привыкшие к ясным и четким указаниям, вынуждены были прилагать массу усилий, чтобы понять и исполнить туманные предписания Гитлера. Государственный секретарь Эрнст фон Вайцзекер рассказывал, что служащим пришлось развить в себе новую способность: «искусность министров проявлялась в том, чтобы суметь застать Гитлера в хорошем расположении духа и получить от него вразумительные указания, которые затем можно было бы исполнять как приказ фюрера».
Сформированные в мозгу Гитлера эйдетические догмы были не только «оксиоматической константой», но и фиксировались на деталях. Поэтому они не имели ничего общего ни со знанием, полученным в результате опыта, ни с изощренной игрой ума. Гитлер мыслил самыми элементарными схемами, используя конкретные отправные точки и простые решения. Его идеи были всегда понятны массам, обоснования его поступков — архаичны. Гитлер всегда пользовался одним и тем же примитивным механизмом решения проблем, шла ли речь о внешне- или внутриполитических вопросах. Он был убежден, что против него всегда действует один и тот же противник.
Упрощенный эйдетический подход ко всем проблемам позволял Гитлеру разрешать их не только без моральных терзаний, но с внутренней убежденностью, что все должны подчиниться его воле, с самого начала заостряя внимание на мелочах. Это особенно четко проявилось не только при составлении архитектурных проектов, планов строительства, где он самым тщательным образом прописывал все мельчайшие детали, но и во всех его политических представлениях.
«Еще до прихода к власти Гитлер создал подробнейшие планы перестройки Берлина, Мюнхена, Нюрнберга и других городов. Реализация этих проектов была для него само собой разумеющимся непреложным фактом. Стоило только отдать короткий приказ». Конечно, время, когда будет отдан этот приказ, не нуждавшийся больше ни в каких обсуждениях, зависело от определенных обстоятельств. Но здесь Гитлер полностью полагался на свой «гениальный талант импровизации».[201]
Генриетта фон Ширах сообщает некоторые подробности архитектурных планов Гитлера, которые должны были воплотиться после победы в войне: «Веймар и Нюрнберг будут украшены громадными зданиями, на берегу Химзее вырастет университет партии, а в Брауншвейге построят академию для руководства гитлерюгенда (уже были готовы метровые металлические статуи, которые собирались установить на крыше здания). Он хотел подарить Лейпцигу фонтан с памятником Рихарду Вагнеру, гипсовая модель которого стояла в мастерской в Киферсфельден, ожидая, когда профессор Хипп воплотит ее в мраморе… Все эти грандиозные планы не просто носились в голове фюрера, но были проработаны до мельчайших деталей и находились на чертежных столах архитекторов Гитлера».[202]
Как и новая столица Германии, Холокост, порожденный тем же самым мысленным эйдетическим прообразом, с самого начала был проработал до самых мелких подробностей. Уже в «Майн кампф» содержалась идея использовать отравляющий газ как смертоносное оружие. Выступая в рейхстаге 30 января 1939 года, Гитлер поделился с депутатами своей новой идеей, заявив, что следует не просто убить какое-либо количество евреев, а полностью уничтожить еврейскую расу в Европе. В политике, как и в архитектуре, перед началом работы Гитлер составлял подробный план действий.
И в данном случае он позаботился о мелких деталях. Так, ему в голову пришла идея переправлять транспорт с евреями в Припятские болота водным путем через Дунай, Черное море и Днепр, чтобы не допускать лишнего износа железнодорожной сети.
Обостренное внимание Гитлера к мелочам отметил и Рудольф Дильс. В 1933 году рейхсканцлер вполне реалистично и в мельчайших подробностях описал, как могло бы быть организовано покушение на него: «Однажды это сделает совершенно безвредный мужчина, который снимает квартиру на самом верхнем этаже в одном из домов на Вильгельмштрассе. Все соседи будут думать, что он — учитель на пенсии. Это будет полностью лояльный гражданин, в очках в роговой оправе, плохо выбритый, даже заросший, с бородой и усами. Он никого не будет пускать в свою комнату, чтобы спокойно установить у окна оружие. Изо дня в день с дьявольским терпением он будет рассматривать в оптический прицел балкон на фасаде рейхсканцелярии и в один прекрасный день нажмет на курок».[203] Гитлер в течение нескольких недель планировал собственное самоубийство и разыграл его, придерживаясь всех деталей разработанного сценария. «Гитлер говорил только о том, какой способ ухода из жизни является наилучшим. При этом он со всеми отвратительными подробностями описывал, что с ним сделают русские, если он попадет к ним в руки. Гитлер много говорил о том, какой способ самоубийства выбрать: застрелиться, отравиться или вскрыть себе вены». «Все эти речи приводили его секретарш в состояние истерики».[204]
Уже Август Кубицек отметил у Гитлера особенность изображать вымышленное очень реалистично, прорабатывать его во всех деталях и относиться к нему как к реальной действительности. Многие мелкие бюргеры мечтают о том, как однажды они выиграют в лотерею миллион, выскажут своему начальнику все, что о нем думают, а затем будут лежать в шезлонге под пальмами на морском берегу где-нибудь в тропиках, потягивая шампанское и наблюдая за темнокожими красотками.
Однако Гитлер не просто верил, что должен выиграть, он пришел в бешенство, когда ему попался пустой лотерейный билет. Причем он рассматривал проигрыш не просто как ошибку в теории вероятности, но считал себя несчастной жертвой злобной и продажной системы, которую следовало непременно побороть и изменить. К тому же молодой Гитлер не испытывал нормального гетеросексуального желания познакомиться с реальными привлекательными девушками, а вместо этого жил фантазиями о «круге избранных друзей». Уже сама покупка заранее проигрышного лотерейного билета переносила его в вымышленный мир. В течение недели до розыгрыша он только и говорил о большой квартире, которую он снимет на втором этаже дома на набережной Дуная, выбирал мебель, штофные обои и продумывал декор. Удивленный Август слушал, как будущий фюрер планировал полностью посвятить жизнь искусству в доме, где домоуправительницей будет «пожилая, немного седая, но очень аристократическая дама», которая сможет превратить его жилище в место праздничных приемов для «избранного круга близких друзей».[205]
