Мелвил глубокомысленно изрек:
- Пусть не существует Венеры Анадиомены*, но есть Михаил с его мечом. ("Появившаяся на поверхности моря" (греч.). Одно из прозвищ Афродиты, почитавшейся в Древнем Риме под именем Венеры).
- Да, суровый архангел в доспехах! Правда, он ведь разил настоящего, ощутимого дракона, а не собственные желания. А в наше время с драконами принято так или иначе договариваться - поднимать Минимальную Заработную плату, правдами и неправдами обеспечивать Трудящиеся Классы лучшим Жильем, - отдавать столько же, сколько получаешь.
Мелвил полагает, что тут он несколько исказил его мысль.
- Нет, - продолжал Паттерне. - У меня нет сомнений насчет моего выбора. Я пойду в ногу... с себе подобными; я займу свое место в шеренге, ведущей великую битву за будущее, которая и есть смысл жизни. От такого морального состояния прекрасно помогает холодный душ, и я его приму. Нужно положить конец этому безнравственному заигрыванию со всякими снами и желаниями. Я распишу все свое время по часам и установлю твердые жизненные правила, я поставлю на карту свою честь, я посвящу себя Служению, как подобает мужчине. Труд с чистыми руками, борьба и подвиг.
- А кроме того, есть ведь еще, знаете ли, мисс Глендауэр.
- Ну, конечно! - сказал Чаттерис с легким оттенком неискренности в голосе. - Возвышенная, с открытой душой и огромными способностями. Клянусь богами! Пусть не будет Венеры Анадиомены, но должна быть хотя бы Афина Паллада. Это она всегда выступает как примирительница.
И тут, к крайнему удивлению Мелвила, он сказал следующее:
- Это будет, знаете ли, не так уж и плохо.
Мелвил говорил мне, что при этих словах с трудом сдержал досаду.
А потом, как он рассказывал, Паттерне произнес что-то вроде речи.
- Дело заслушано, - сказал он, - приговор вынесен. Я - то, что я есть. Все решено, все уже позади. Я мужчина и обязан поступить, как подобает мужчине. Вот передо мной мечта, свет и водительница мира, призывный огонь на высокой скале. Пусть горит! Пусть зовет! Мой путь лежит рядом с ним - и мимо, минуя его... Я сделал выбор. Я обязан быть мужчиной, прожить жизнь как мужчина и умереть как мужчина, неся бремя своего общественного положения и своего времени. Вот и все! Я предавался мечтам, но вы видите, что я сохранил рассудок. Пусть пылает призывный огонь - я отрекаюсь от него. Я сделал свой выбор... Отрекаться и снова отрекаться - вот что такое жизнь для каждого из нас. Если нас и посещают мечты, то лишь для того, чтобы мы могли от них отречься, если в нас есть живое чувство, то лишь для того, чтобы не давать ему пищи. В каждом из нас позволено жить лишь части его существа. Почему же я должен быть исключением? Для меня она - зло. Для меня она - смерть... Но только зачем довелось мне увидеть ее лицо? Зачем посчастливилось услышать ее голос?
VI
Они вышли из тени и стали подниматься по длинной пологой тропе, пока внизу не показалась далекая цепочка огоньков Сандгейта. Вскоре они дошли до обрыва, которым заканчивалась прибрежная возвышенность. Далеко позади по-прежнему играл оркестр, но сюда его звуки долетали смягченными, смутными и едва различимыми. Некоторое время они стояли молча, глядя вниз. Мелвил попытался угадать мысли своего спутника.
- Почему бы не отправиться туда сегодня? - спросил он.
- В такой вечер? - Чаттерис внезапно обернулся и окинул взглядом море, залитое лунным светом. Он стоял неподвижно, и в холодном белом сиянии его лицо казалось твердым и решительным.
- Нет, - произнес он наконец тихо, и это прозвучало как тяжелый вздох.
- Отправляйтесь к той девушке, что ждет вас там, внизу. Покончите с этим делом. Она там, думает о вас...
- Нет, - сказал Чаттерис. - Нет.
- Еще нет десяти, - сделал Мелвил еще одну попытку.
Чаттерис подумал.
- Нет, - ответил он. - Не сегодня. Завтра, при свете обычного дня. Нужно, чтобы день был самый обычный, будничный и серый. С юго-западным ветром. А в такую тихую, ласковую ночь... Неужели вы думаете, что я смогу сегодня сделать что-нибудь подобное?
И он вполголоса произнес еще одно слово, словно оно становилось убедительнее от повторения:
- Отречься...
- Клянусь богами, - сказал он неожиданно, - сегодня какая-то сказочная ночь! Взгляните на огоньки в этих окнах, там, внизу, а потом посмотрите вверх - в беспредельную синеву неба. Туда, где, словно изнемогая в захлестнувших ее потоках лунного света, сверкает одинокая звезда...
Глава VIII ЛУННЫЙ СВЕТ ТОРЖЕСТВУЕТ ПОБЕДУ
I
Выяснить, что именно произошло после этого, оказалось совершенно невозможно. Я привел все сказанные тогда слова, какие запомнил мой троюродный брат, придал им вид связной беседы, сверил с тем, что Мелвил припомнил позже, и в конце концов прочитал ему все подряд. Получилось, конечно, не дословное, но, как он говорит, очень близкое воспроизведение разговора, который они тогда вели: такова была его суть, примерно такие слова были произнесены. И, расставаясь с Чаттерисом, Мелвил был твердо убежден, что решение, о котором тот говорил, окончательно и бесповоротно. Однако потом, говорит он, ему пришло в голову, что решение решением, но осталась еще одна вполне реальная сила, способная к действию, - Морская Дама. Что намерена предпринять она? Эта мысль снова повергла его в смятение и не оставляла его, охваченного нерешительностью и раздираемого сомнениями, пока он не дошел до отеля Ламмиджа.
Перед этим они вернулись к "Метрополю" и расстались у его ярко освещенного парадного подъезда, обменявшись крепким рукопожатием. Мелвилу показалось, что Чаттерис отправился прямо к себе, хотя он в этом и не уверен. Как я понимаю, Мелвилу самому было о чем подумать, и он, по-видимому, побрел прочь через Луга, погруженный в размышления. Потом, когда ему стало ясно, что от Морской Дамы одними отречениями не отделаешься, он, как я и говорил, повернул назад. Однако ничего выяснить ему не удалось, за исключением того, что "Частный и Семейный Отель Ламмиджа" совершенно ничем не отличается от любого другого отеля такого же сорта: его окна не выдают никаких тайн. И на этом рассказ Мелвила заканчивается.
А с ним по необходимости заканчивается и мое обстоятельное повествование. Есть, конечно, еще некоторые источники и кое-какие намеки. Паркер, к сожалению, как я и говорил, ответила отказом. Поэтому главные из этих источников - во-первых, Гуч, лакей, служивший у Чаттериса, и, во-вторых, швейцар "Частного и Семейного Отеля Ламмиджа".
Показания лакея точны, но мало проясняют дело. Он свидетельствует, что в четверть двенадцатого поднялся наверх, чтобы спросить Чаттериса, не надо ли сегодня еще что-то сделать, и обнаружил его сидящим в кресле перед открытым окном, подперев подбородок руками и глядящим в пустоту, - что, как замечает в конце своего труда Шопенгауэр, и составляет суть человеческой жизни.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
