Читаем без скачивания Паутина - Александр Амфитеатров

— Вольно же вамъ было довѣриться этакому чорту, прости Господи!

Иванъ Львовичъ сильно растерялся. Васю обидѣть — и стыдъ, и грѣхъ, и жаль. Симеона обидѣть — не шутъ же онъ, въ самомъ дѣлѣ, чтобы надъ нимъ ломаться, какъ надъ опереточнымъ халифомъ на часъ… вполнѣ правъ будетъ оскорбиться и мстить. A отомстить — вѣрно — есть чѣмъ…

— Какъ же, по твоему, намъ теперь быть то? — впервые зашамкалъ онъ, въ волненіи, омертвѣлыми губами, выдавая, какой онъ дряхлый старикъ.

— Ой! что вы! какая я вамъ совѣтница! У меня умъ бабій: комаръ мозгу на носу принесъ, по дорогѣ половину растресъ…

Но, такъ какъ Иванъ Львовичъ настаивалъ, то высказалась, что она бы стараго завѣщанія не уничтожила: пусть Симеонъ Викторовичъ думаетъ, что онъ наслѣдникъ, — и не злобится, но старается, a на Васеньку, дѣйствительно, будетъ хоть какая нибудь острастка. Но, такъ какъ въ животѣ и смерти Богъ воленъ, то, на случай внезапной кончины своей, Иванъ Львовичъ долженъ составить новое завѣщаніе, но тайно — такъ, чтобы о немъ не знали ни Вася Мерезовъ, ни Симеонъ Сарай-Бермятовъ, и поручить его на храненіе нотаріусу, въ банкъ, либо вообще вѣрному человѣку…

Иванъ Львовичъ замоталъ головою и рѣшительно сказалъ:

— Тебѣ. Держи y себя, a послѣ смерти моей передашь Василію… Пусть знаетъ, какая онъ противъ меня, старика, былъ свинья.

Самое трудное теперь было составить завѣщаніе, — такъ какъ предшествующее было нотаріальнымъ, то и это, его отмѣняющее, должно было быть нотаріальнымъ же, — въ секретѣ отъ Симеона. Для этого старикъ Лаврухинъ услалъ Симеона въ Казань продавать принадлежавшій ему домъ. A когда Симеонъ возвратился, y Епистиміи въ сундукѣ лежалъ документъ, по которому Лаврухинскіе капиталы опять переходили главною своею массою къ Васѣ Мерезову; ему же, Симеону Сарай-Бермятову, въ вознагражденіе понесенныхъ имъ трудовъ, Иванъ Львовичъ завѣщалъ пожизненную пенсію въ 3750 р. въ годъ. Самой Епистиміи Иванъ Львовичъ записалъ не весьма щедро — всего тысячу рублей единовременно. Ей было все равно, — хоть и ничего не оставляй: сознательно отдавая въ ея руки документъ, Иванъ Львовичъ безсознательно отдалъ въ ея же руки и судьбу обоихъ своихъ наслѣдниковъ — и Василія, и Симеона.

— Оба вы тутъ подо мною, мои голубчики, — думала она, посиживая худымъ, костлявымъ тѣломъ своимъ на крышкѣ сундука. Чѣмъ хочу, тѣмъ обоихъ и оберну.

A Вася Мерезовъ все метался за границею по слѣдамъ своей обольстительницы. И не было о немъ ни слуха, ни духа.

А, три мѣсяца спустя, по написаніи того завѣщанія, которое лежало теперь подъ крышкою Епистимьина сундука, въ ночь съ 31 августа на 1 сентября, вторичный припадокъ грудной жабы задушилъ Ивана Львовича Лаврухина. И, такъ какъ отмѣняющее завѣщаніе осталось спокойно лежать подъ крышкою Епистимьина сундука, то Симеонъ Викторовичъ Сарай-Бермятовъ сдѣлался капиталистомъ, a передъ Васею Мерезовымъ насмѣшливо осклабила ротъ свой нетерпѣливо поджидавшая нищета.

Не сразу, все-таки, дались Симеону Викторовичу лаврухинскіе капиталы. Если самъ Мерезовъ оказался достаточно безпечнымъ, чтобы затѣять процессъ, то нашлось довольное число бѣдныхъ родственниковъ, къ тому охочихъ, въ расчетѣ не столько его выиграть, сколько сорвать отступного. Но не на таковскаго напали. Въ тяжкихъ усиліяхъ завоевавъ свое достояніе, суровый побѣдитель держался, будто когтями желѣзными, за каждую копейку. По смерти дяди, онъ, до разрѣшенія всѣхъ споровъ по наслѣдственному имуществу, переѣхалъ изъ Лаврухинскихъ палатъ въ старый Сарай-Бермятовскій домъ. Созвалъ на жительство братьевъ и сестеръ, которые, за время его похода за золотымъ руномъ, успѣли всѣ вырости въ взрослыхъ людей, — одна Зоя еще оставалась на положеніи подростка. И тогда-то сложился тотъ быть, который въ домѣ Сарай-Бермятовыхъ застало начало этой повѣсти.

Претензій противъ Симеона выставлено было множество, — даже Вася Мерезовъ не устоялъ противъ соблазна атаковать его черезъ какого-то болѣе веселаго, чѣмъ толковаго, адвоката. Но кончались эти претензіи безъ процессовъ, встрѣчаясь съ опредѣленнымъ правомъ наслѣдователя, уничтожавшимъ всякую спорность. Такъ прошло полтора года до того дня, когда Вендль поздравилъ «Симеона Побѣдителя» съ счастливымъ окончаніемъ всѣхъ хлопотъ, и Симеонъ гордо принялъ поздравленіе.

Что такое человѣческая молва?

Ни одна душа въ городѣ, кромѣ Епистиміи, не знала объ исчезнувшемъ завѣщаніи. Подписавшіеся сѣрые свидѣтели усланы были ею чуть не за тридевять земель, одинъ жилъ въ Керчи, другой въ Архангельскѣ, да, по темнотѣ своей, даже и не подозрѣвали важности документа, подъ которымъ заставили ихъ расписаться тетенька Епистимія и хорошо оплаченный нотаріусъ. Послѣдній рѣшительно не видѣлъ ничего незаконнаго въ совершающемся актѣ, a потому и легко уважилъ просьбу самого же Лаврухина, чтобы не посвящать въ тайну его и свидѣтелей. Онъ такъ отбарабанилъ имъ текстъ завѣщанія, что простаки, подъ словеснымъ горохомъ этимъ, только хлопали глазами, пока не услыхали протяжно-повелительнаго:

— Распишите-есь…

И, тѣмъ не менѣе, молва о томъ, что было завѣщаніе въ пользу Мерезова, да исчезло, упорно плыла по городу. И особенно усердно поплыла она, когда досужіе умы и злые языки открыли фактъ, что кончина Ивана Львовича Лаврухина въ ночь съ 31 августа на первое сентября почти совпала съ пожаромъ, до тла опустошившимъ одну изъ нотаріальныхъ конторъ, пользовавшуюся незавидною репутаціею; a самъ нотаріусъ, игравшій тѣмъ временемъ въ клубѣ въ карты, будучи извѣщенъ о пожарѣ, чѣмъ бы спѣшить домой, пошелъ въ уборную и пустилъ себѣ пулю въ високъ. Увѣряли, будто извѣстіе объ этомъ пожарѣ и самоубійствѣ и вызвало y Ивана Львовича тотъ припадокъ, который свелъ его въ могилу. Слѣдствіе по дѣлу о пожарѣ y нотаріуса и самовольной его смерти хорошо выяснило, что причиною были растраты крупныхъ ввѣренныхъ суммъ и мошенничества по документамъ одного изъ мѣстныхъ банковъ. Но молва упряма. Безъ всякихъ данныхъ и доказательствъ твердила она, прозорливая, наобумъ, что все это, можетъ быть, и такъ, но при чемъ то тутъ и покойный Лаврухинъ, и неожиданная его милость къ Симеону Сарай-Бермятову, и попранныя права Васи Мерезова, и любезновѣрная Епистимія.

A въ одинъ грозный для Симеона день, когда онъ хотѣлъ заплатить Епистиміи обѣщанныя ей десять тысячъ рублей, она вдругъ отклонила деньги, говоря, что платить ей не за что, такъ какъ она не сумѣла отстоять Симеона отъ новаго завѣщанія; что молва совершенно права, и оно, дѣйствительно, существуетъ, и она — его хранительница; но пусть Симеонъ Викторовичъ не безпокоится: она ему не злодѣйка, a другъ, и ежели онъ къ ней будетъ хорошъ, то и она къ нему будетъ хороша:

— И владѣйте вы лаврухинскими капиталами спокойно, — ничего то ничегошенько мнѣ отъ васъ не надо, памятуя вашу ласку и питая благодарность къ вашимъ родителямъ.

Тщетно испуганный, уничтоженный, разбитый, Симеонъ пробовалъ торговаться и деньгами выкупить себѣ свободу отъ проклятаго документа. Епистимія только обиженно поджимала губы, да отемняла грустью непонятаго благородства свои прекрасные синіе глаза.

Много съ тѣхъ поръ имѣли они такихъ свиданій — и каждое изъ нихъ доводило Симеона до бѣлаго каленія и очень тѣшило ее, мстительную, a еще болѣе практическую — не спѣша, систематически проводящую давно задуманный, трудный, ей одной извѣстный планъ.

Онъ не совсѣмъ вызрѣлъ въ событіяхъ, но — нечего дѣлать, приходится съ нимъ спѣшить. Сегодня она видѣла Симеона въ состояніи такой взвинченности, когда дальше нельзя: лопнетъ слишкомъ натянутая струна, и пошла къ дьяволу вся музыка… Онъ не можетъ больше выносить неизвѣстности… Такъ или иначе, добромъ или худомъ, a надо имъ развязаться…

Уже сегодня договорились было, да, спасибо, Викторъ Викторовичъ застучалъ, помѣшалъ. Все лучше подготовившись то… утро вечера мудренѣе… ночку продумай, складнѣе день заговорить…

Завтра она сама пойдетъ къ Симеону и объявитъ ему свою цѣну, которой онъ такъ добивается… большую цѣну… Охъ, собьетъ же она съ него спѣсь Сарай-Бермятовскую! Дорого станетъ ему съ нею расквитаться. Великъ счетъ ею на немъ накопленъ… Узнаетъ онъ, платя по счету этому, изъ какихъ она большихъ графинь…

Звонокъ.

Это Гришутка вернулся. Экъ его носитъ, полуночника! Вотъ я тебя, пострѣла.

Набрасываетъ платокъ на плечи и идетъ тощая, худая, желтая, изъ темнаго чулана, сквозь разсвѣтныя, солнцемъ розовыя, комнаты отворить племяннику. И, хотя бранныя слова на устахъ ея, но радостною ласкою наполнились — сами синіе, какъ синее утро, — прекрасные глаза.

— Недуренъ соколъ! Ты это гдѣ же бражничалъ до бѣлаго утра?

— Какое — бражничалъ, тетенька. Всю ночь просидѣли на Завалишинской станціи… барышня Аглая Викторовна, Анюта горничная и я… Поѣзда ждали… Между Завалишинымъ и городомъ крушеніе произошло… Ужъ мы ждали, ждали… Съ девяти часовъ вечера, тетенька, до двухъ по-полуночи… Страсть!