Лебедки крутили золотые руки наших механиков. Изнемогая от сумасшедшей нагрузки, они и здесь находили минуты для веселья и хорошей шутки. Во время дежурства Черниговский, при поднятии проб воды и грунта со дна океана, вдруг вытащил очередной батометр и испуганно вскрикнул. К батометру был привязан круг украинской колбасы и пол–литра водки. На бирке надпись: «За усердие. Дорогому Николе от Нептуна». Этот подарок Черниговский сохранил до возвращения в Ленинград.
Шутки в нашей жизни были необходимы, они снимали нервное напряжение, сближали людей и внушали уверенность.
После вахты, еле доползая до палатки, мы падали на кучу меха и, не раздеваясь, засыпали, вернее, проваливались в сон.
Было холодно. Разыгравшаяся пурга выдувала все тепло, и даже при непрерывно горящих примусах температура в палатках держалась — 18–20°. Особенно тяжело было просыпаться и выползать на стужу. Перед сном примусы из предосторожности обязательно тушились, с подъемом эти бензиновые печки надо было разжигать, а температура к этому времени в палатках сравнивалась с наружной, доходя до — 40°. Сколько же святых угодников вспоминал при вставании дежурный! Зато, если не было ветра, при горящей печке мы раздевались до наших кожаных костюмов и как боги блаженствовали в тепле, на уровне головы доходящем до +40°, в то время как на полу температура не поднималась выше — 18°. Но никто не падал духом и не жаловался. Все были бодры и оживлены. Шутки и веселые голоса звучали в студеном воздухе лагеря.
С материком регулярно поддерживали радиосвязь. Саша Макаров был настоящим снайпером эфира. Если не было прохождения радиоволн на побережье Арктики, он связывался непосредственно с Хабаровском, Свердловском и Москвой. Бесчисленные радиограммы с Большой земли напоминали нам о том, что Родина заботливо следит за нами, наблюдая за нашей работой и жизнью на дрейфующей льдине. Находясь так далеко, мы совершенно не чувствовали себя оторванными от Родины и с удесятеренной силой продолжали свою работу. За короткое время был собран ценнейший материал по гидрологии и гидрохимии, метеорологии и гравитации, аэронавигации и магнитологии, актинометрии и астрономии.
Первая измеренная нами глубина океана, так резко отличавшаяся от измерений Уилкинса, вызвала среди нас споры. Губерт Уилкинс серьезный и опытный исследователь — Либин решил повторить измерения.
Вторичное измерение подтвердило первую цифру: глубина равнялась 2427 метрам. Разница в 220 метров. Очевидно, это небольшое изменение произошло за счет дрейфа льдины в новую точку с координатами 81041' — 179°34′. Теперь мы были уверены, что Уилкинс ошибся, — видимо, подвело несовершенство эхолота. Разница между нашими и американскими измерениями равнялась 3013 метрам! Конечно, такого перепада рельефа дна на столь малом расстоянии не могло быть.
Пятого апреля погода стала угрожающе портиться. Атмосферное давление с 783 миллиметров упало до 766. Запуржило. Тучи снега со свистом несло по нашему «проспекту», заметая палатки. Радиомачты гнулись к вершинам торосов. Зато стало теплее. Температура поднялась до — 27°, однако ветер все усиливался, переходя в штормовой. Уже от самолета не было видно гидрологической палатки.
Все скрылось в беснующихся спиралях пурги. Чтобы не заблудиться, ходили по флажкам, расставленным через каждые десять метров.
С тревогой стали прислушиваться: не ломается ли лед. Самолет стоял в полной готовности, чтобы успеть уйти, если начнется подвижка льда. Несмотря на кажущуюся крепость нашей льдины, мы внимательно следили за поведением окружающих полей. Но за все время пребывания здесь, к счастью, никаких признаков сжатия льда мы не наблюдали.
Ветер продолжал усиливаться. В проруби гидрологической палатки уровень воды начал как–то странно колебаться, чего раньше не было. Очевидно, где–то недалеко образовались большие пространства открытой воды, и волнение доходило до нас. Иногда сквозь вой ветра доносился далекий гул, напоминающий пушечную канонаду.
Работа экспедиции продолжалась четко и бесперебойно. Приходили и уходили батометры. Коченеющими пальцами Михаил Алексеевич Острекин бережно часами крутил кремальеры своих астрономических и магнитных приборов. С озорным вызовом весело постукивали день и ночь моторы лагеря и щедро дымила кухня, распространяя божественные ароматы. Каждые три часа, вот уже четвертые сутки, я записывал показания метеорологических приборов, а через шесть часов измерял высоту солнца для определения координат лагеря.
Всех интересовало, куда нас несет. Вскоре все выяснилось. Наша льдина двигалась с общим потоком льда на запад–северо–запад со средней скоростью восемь миль в сутки.
Тот день принес еще новость. Острекину удалось определить с предельной точностью магнитное склонение: оно равнялось +33,4°. Это были первые сведения о земном магнетизме этого района. Теперь понятно, почему не работали типовые авиационные компасы апериодического типа.
Любой навигатор, где бы он ни летал или ни плавал и к какой бы стране он ни принадлежал, всегда пользуется картой магнитного склонения, чтобы вводить поправки в истинный курс. Но полеты в высоких широтах Арктики, как показали наши наблюдения и опыт, требуют и другой карты, карты горизонтальной составляющей силы земного магнетизма. Эта карта показывает штурману — будет ли работать магнитный компас. Такая карта называется картой изодинам, и впервые, по типам компасов, была составлена для полетов в Арктику автором этих записок; без нее теперь не отправляются в полеты высокоширотные экспедиции.
Шестого апреля пурга прекратилась. Стало теплее, температура — 18°, но появилась новая забота: ветер испортил аэродром! Теперь уже было не до сна: все, кто свободен от вахт, с лопатами ходили по полю, счищая снежные заструги и наддувы. В мехах стало жарко, работали в одних пыжиковых рубашках. Яростно светило солнце, заставляя щуриться, даже в темных очках.
Восьмого апреля утром (по московскому времени в 19 00 7‑го) все научные работы на льдине были закончены, и мы приступили к свертыванию лагеря. Быстро убирались палатки и механизмы. По радио сообщили, что в 21.00 по московскому времени «летающая лаборатория» заканчивает свои работы на дрейфующем льду и стартует на остров Врангеля.
Наконец снимаются метеостанция и радиостанция: беру последние показания приборов. Курс на юг! К суше! До суши 1350 километров!
В 20.45 самолет легко отрывается от льдины. Мелькают под крыльями зубья торосов, делаем широкий прощальный круг над полем. Как же оно утоптано нами! Либин смотрит вниз и говорит:
— Да, нельзя сказать, что тут не ступала нога человека! Смотри, словно целая дивизия провела ночевку!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
