— Потому что у него все по-другому, он влюблен, — начала она и прикусила язык. — Да ведь и ты тоже, правда?
Драко промолчал, с отчаянной яростью исследуя свои ладони, словно с трудом удерживая себя от того, чтобы стукнуть ее.
— Блез, — продолжила она. — Как ты можешь?… Она просто кошмарное создание. Драко по-прежнему смотрел в сторону. — Или не в нее? — шепнула Джинни. — Ну, конечно же, не в нее… — Она чувствовала, что без ножа себя режет. — Ты…
— Я не желаю говорить об этом, — отрывисто и резко перебил ее Драко. Его лицо снова стало непроницаемым. Он ведь захотел ее. Она не дурочка и не слепая, она знала, что он её захотел — однако он все равно оттолкнул ее от себя, да еще сделал это так спокойно… — Это бессмысленно.
Джинни присмотрелась к нему, и в ее голове неожиданно зазвучал голос Гермионы. Она сказала это много месяцев назад, когда Джинни призналась, что что-то чувствует к Драко, и пожаловалась на то, что он не отвечает ей взаимностью. Так что же сказала тогда Гермиона? «Это значит, что ты нравишься ему настолько, что он не хочет, чтобы ты строила в отношении него несбыточных планов. Ты должна это понять. Он не станет лгать, особенно о чувствах. Он болезненно честен». В конце концов, Джинни поняла, почему Гермиона охарактеризовала его именно так. Ей всегда казалось, что она чувствует всю боль, которую только может, огорчая Драко. Похоже, нет.
— Отсутствие смысла позволяет вложить туда любой смысл… — тихо сказала она.
— Нет, — твердо повторил он. — Нет, — он снова отвернулся к саду, залитому лунным светом, ярким, как кровь единорога. — Если мы не остановимся, ты меня возненавидишь.
— Я бы не смогла возненавидеть тебя, Драко.
— Ну, конечно же, смогла бы, — его голос был наполнен утомленной уверенностью. — И возненавидела бы. Ведь ты такая же, как я: секунды радости или половинка желаемого не приносят тебе счастья, мы бы начали бороться за него — ты и я — но все закончилось бы тем, что мы стали бы бороться друг с другом. Когда речь идет о ком-то вроде нас, на то, что идет неправильно, не машется рукой. Мы бы буквально порвали друг друга на части, чтобы добиться своего. Мы не можем просто взять и забыть.
В повисшей тишине Джинни изо всех сил старалась взять себя в руки и не разрыдаться. Наконец она почувствовала, что может говорить.
— Ты не прав.
— Не прав? И в чем же?
— Я могу забыть про тебя. И забуду. Прямо сейчас.
Он поднял к ней глаза, пытаясь противостоять этой брошенной ему фразе, но, видимо, у него внутри что-то надломилось, и в глазах сверкнула давняя вызывающая злоба.
— Что ж — попробуй.
Она молча повернулась и пошла прочь, чувствуя, то он провожает ее взглядом.
* * *
Гермиона не чувствовала времени — они все целовались и целовались, словно пытаясь построить мост, соединяющий их с теми давними неделями и месяцами, слиться в одно целое.
Когда она поцеловала его, Гарри сперва окаменел, ей на мгновение даже показалось — и она обмерла от страха от этого ощущения — что он сейчас оттолкнет ее, но руки его притянули ее за талию, он поднял ее, понес, распихивая пустые коробки, и вжал в стену «Трех метел» с такой силой, что камни впились ей в спину. И поцеловал ее так, словно от этого сейчас зависела их жизнь. Это взрыв неудержимой страсти сначала ошеломил ее, а потом зажег в ней ответный огонь, опаляющий ее нервы и испепеляющий последние остатки разума.
Нет, они, конечно, целовались раньше — нежно, мягко, иногда страстно — но ничего подобного тому, что происходило сейчас, между ними не было. В том, с какой силой он стиснул ее руки, была беззащитность и смятение отчаяния (наутро на каждом запястье распустились фиолетовыми цветами синяки), словно эта их встреча могла стать последней.
У нее было ощущение, словно она скользит по какому-то бесконечному склону. Она вспомнила, как впервые поцеловала его, ощутив, что произошло какое-то удивительное чудо. А потом она изучала эту знакомую страну на ощупь: его рот, легкую шершавость его кожи, его вкус…
Никогда, никогда не было ничего подобного: они стукались зубами, толкались языками, поцелуи казались укусами, она отчаянно теребила застежку его плаща, ее собственный уже давно валялся на земле, и Гарри отпихнул одежду в сторону, прижимая Гермиону к стене уже всем телом — руки были слишком заняты застежками и пуговицами. Ее собственные руки метнулись к его свитеру, она рванула его вверх и сдернула с головы так, что у Гарри слетели очки — она ткнула их на ближайшую пустую коробку. Под свитером на Гарри оказалась лишь рубашка…
Для такого хрупкого на вид сложения Гарри был очень силен, и когда он еще сильнее навалился и прижал ее к стене, она почувствовала, что под ее руками на его спине заходили мускулы. Его всего трясло, руки у него дрожали, когда он касался ее лица, ее шеи, ласкал поверх платья ее грудь.
— Ты замерз? — прошептала ему она между поцелуями. — Как ты?
Он не ответил.
— Гарри, — позвала она, но он накрыл ее рот своим.
Она закрыла глаза, веля себе не волноваться, но когда холод неожиданно лизнул ее кожу, она снова распахнула их: Гарри удалось добраться до корсажа ее платья и расстегнуть его; ледяной воздух пробежал по ее обнаженной коже пузырьками холодного шампанского.
— Гарри, — уже тверже произнесла она и захлебнулась от беспокойства, когда его руки скользнули ей под платье. Упоительное чувство скольжения исчезло, она снова увидела и переулочек, и его окрестности: эти светящиеся окна, ворота и улица за ними. — Гарри нам нужно остановиться: кто-нибудь может прийти и увидеть нас…
— И что с того? — его губы двигались вниз по ее шее, ее передернуло от удовольствия и напряжения, внутри росла паника — она не могла понять, в чем дело, почему она боится Гарри?
— Но нельзя же вот так вот, Гарри! — он сорвал платье у нее с плеч, и она осознала это, когда была уже почти полностью раздета: она мысленно восхищалось той ловкости, с которой он справился со шнуровкой ее корсажа (ей потребовался почти час, чтобы одеться — с противоположным процессом он справился едва ли не за минуту), однако сейчас в ней нарастал страх, что кто-то — возможно, Рон — может их увидеть. — Гарри, не сейчас!..
Похоже, он не слышал ее:
— Я соскучился по тебе, — шептал он в ответ, — я так соскучился по тебе… — Он снова закрыл ей рот поцелуем, и она вся затрепетала. Его руки опустились к ее юбке, пальцы начали перебирать ткань, поднимая ее выше и выше — и вот холод обжег ее щиколотки, икры — теперь ее затрясло и от холода.
Гарри еще никогда не ласкал ее так, и внезапно она почувствовала странное ощущение неправильности происходящего. Оно пронзило ее, как выстрел, испугав своей силой. Целуя его, прикасаясь к нему, она всегда чувствовала, будто возвращалась в родной дом; сейчас же у нее было ощущение, будто, открыв в него дверь, она обнаружила в нем чужаков.
