– А ты куда это спешишь, а? Или опять к столичному воеводе? Небось, не обязательно идти-то.
– Что вы! Сколько обид выслушивать придется. Слуги и так весь порог оббили.
– Зачем же зовут? – поинтересовалась Юэнян.
– Как зачем! Чуньмэй уж должно, на четвертом или пятом месяце, наследника ждет. Хозяин просто сам не свой от радости. Наверно, меня решил отблагодарить.
Сюэ подхватила корзину с цветами и откланялась.
– Ох, уж эти сводни! – воскликнула Сюээ. – Соврут и глазом не моргнут. Только что продали, и уж чуть не на сносях.[1648] Небось, у столичного воеводы не одна она. Так уж он ее и выделил. Вот расписала!
– У него Старшая жена и еще одна, дочь растит, – пояснила Юэнян.
– Ну вот! – продолжала Сюээ. – Я и говорю: только сваха может так сказать. Воды на вершок, а волны саженные.
Кто знает, не скажи этого Сунь Сюээ, может, не свалилась бы беда на ее голову.
Да,
С неба пал крючок на нитке, а потомНакрутился на земле из сплетен ком.[1649]Тому свидетельством стихи:Недавно имела хозяина,А ныне душой неприкаянна.Жизнь суетна, все измененияЗависят лишь от провидения.
Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
ВДОВЫ ПРИХОДЯТ НА СВЕЖУЮ МОГИЛУ В ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ УСОПШИХ
У ЮЭНЯН НЕЧАЯННО ПОПАДАЕТ В МОНАСТЫРЬ ВЕЧНОГО БЛАЖЕНСТВА
В весенней дымке на ветру
парчовые трепещут стяги.
И дни становятся длиннее,
и на душе царит покой.
Кувшин отменного вина
прибавит молодцу отваги;
Красавица его пригубит —
да и расстанется с тоской.
Все ветки ив и тополей
весною вновь зазеленели;
Стоят с расцвете абрикосы,
и жерди подпирают их.
Коли мужчина не достиг
поставленной им в жизни цели,
Так пусть он с песнею веселой
идет в селение хмельных.
Итак, на другой же день У Юэнян припасла все, что полагается: трех жертвенных животных, кушанья, бумажные деньги, завернула кусок полотна и велела падчерице собираться.
Симэнь Старшая облачилась в траур и отбыла в паланкине. Тетушка Сюэ с жертвенными дарами шествовала впереди.
Чэнь Цзинцзи они застали у ворот дома. Тетушка велела носильщикам внести жертвы.
– Это откуда? – спросил ее Цзинцзи.
Сюэ поклонилась.
– А ты будто и не знаешь, зятюшка! – воскликнула она. – От тещи пожаловали. Дочку она прислала твоего покойного батюшку почтить.
– Теща стебанутая?! Так ее, рас так! – Цзинцзи грубо выругался. – Вспомнила прошлогодний снег![1650] На целых полмесяца опоздала. Человек давно в сырой земле лежит, а она с жертвами является.
– Дорогой зятюшка! – заговорила Сюэ. – Теща твоя вдовою живет. Не забудь, она как краб безногий. Ну откуда ей было знать, что гроб сватушки доставили? Если и опоздала, обижаться не нужно.
Пока они вели этот разговор, к воротам приблизился паланкин с Симэнь Старшей.
– А это еще кто? – спросил Цзинцзи.
– Как кто! – не уступала тетушка Сюэ. – Жена твоя пожаловала. Теща плохо себя чувствует. Дочь послала. Ей, во-первых, полагается при муже находиться, а во-вторых – покойного свекра почтить.
– Сейчас же убирайтесь отсюда! – заругался на паланкинщиков Цзинцзи. – Чтобы ноги этой потаскухи тут не было! Добрые люди тысячами умирают, а этой ничего не делается. Зачем мне блудница?!
– Разве так можно говорить! Раз она замуж вышла, ей за мужем следовать надлежит.
– Мне блудница не нужна! – заявил Цзинцзи и обернулся к паланкинщикам. – Убирайтесь, говорят вам!
Однако паланкинщики продолжали стоять у ворот. Цзинцзи бросился к ним и стал пинать ногами.
– Не уйдете, да? – приговаривал он. – Ждете, пока я вам, голодранцам, ноги переломаю? Сейчас потаскухе все волосы выдеру.
Тут носильщики подняли паланкин и понесли его обратно домой. Тетушка Сюэ решила вызвать Чжан, мать Цзинцзи, но паланкин стал удаляться, и ей ничего не оставалось, как собрать жертвенные принадлежности и пойти рассказать о случившемся Юэнян.
Юэнян чуть было сознания не лишилась от гнева, когда ей доложила тетушка Сюэ.
– Вот арестант бесстыжий! – заругалась она. – Чтоб тебе провалиться! Когда вас по закону преследовать начали, так ты в доме тестя укрылся. Сколько лет тебя поили-кормили! И вот за все доброе злом отплачиваешь? Покойник, не тем будь помянут, зря тогда тебя принял. Тебя как порядочного приютили, а ты вон какие штуки выкидываешь. Мне от ворот поворот?! Да как он смеет со мной, тещей, так обходиться! – Юэнян обернулась к Симэнь Старшей и продолжала. – Дочка! Ты же своими глазами видала. Разве мы с отцом твоим хоть когда-нибудь его обидели?! А ты пока жива ему принадлежишь, умрешь – станешь духом в их доме. Я тоже не могу тебя оставлять. Завтра же переходи к нему в дом. А его не бойся. Не утопит же он тебя в колодце! Как бы ни храбрился, не решится человека губить. Ведь и на него найдется управа.
Однако не станем больше говорить о том вечере.
На другой день Симэнь Старшая, сопровождаемая Дайанем, снова отбыла в паланкине.
Чэнь Цзинцзи дома не оказалось. Он ушел на кладбище насыпать курган над могилой отца. Его мать, урожденная Чжан, как того требовал обряд, приняла невестку.
– Поблагодари от моего имени сватьюшку за присланные жертвы, – наказала она Дайаню. – Да скажи, чтобы она на моего сына не обижалась. Пьяный он был, вот так и получилось. А с ним я еще поговорю.
Она угостила Дайаня, и он, успокоенный, отправился домой.
К вечеру с кладбища воротился Цзинцзи.
– Опять ты заявилась, потаскуха? – заругался он на жену и принялся бить ее ногами. – Чего тебе тут надо? Опять скажешь, вас объедаю, да? А сколько вы сундуков и корзин с моим добром захватили? Вот отчего вы и разжились-то! А еще болтают: зятя, мол, поим-кормим. Добрые люди на тот свет уходят, а тебя, потаскуху, все земля носит.
– Вот бесстыжий арестант! – заругалась в ответ Симэнь Старшая. – Есть ли у тебя совесть, арестантское твое отродье, а? Убили потаскуху, вот тебя и бесит. На мне зло решил срывать, да?
У Цзинцзи волосы встали дыбом от злости. Он что есть сил начал бить жену кулаками. Тут подоспела его мать и стала было уговаривать сына, но он оттолкнул ее в сторону.
– Ишь ты, арестантское отродье! – со слезами на глазах закричала мать. – Налил глаза-то кровью, на мать родную замахиваться!
К вечеру Симэнь Старшую снова пришлось отправить в паланкине домой.
– Убью, потаскуха, если не вернешь мне сундуки с корзинами! – угрожал Цзинцзи.
Напуганная Симэнь Старшая, не решаясь больше ехать к мужу, осталась в отчем доме.
Тому свидетельством стихи:
Они друг другу доверяли смело.Любви, казалось, не было предела!Но умерла любовь, окрепнуть не успев,И в памяти лишь ненависть да гнев.
Так Симэнь Старшая и осталась жить в доме отца.
Однажды, дело было в третьей луне, в день поминовения усопших, У Юэнян велела приготовить благовония, свечи и жертвенные деньги. Трех жертвенных животных, вино и закуски уложили в два короба и отправили на загородное кладбище для принесения жертв душе Симэнь Цина.
Сунь Сюээ, Симэнь Старшая и служанки остались домовничать. У Юэнян взяла с собой Мэн Юйлоу и Сяоюй, а также кормилицу Жуи с Сяогэ на руках. Все они отбыли в паланкинах. Приглашение на кладбище получили также брат Юэнян, У Старший, с женой.
Когда они миновали городские ворота, перед ними раскинулось необозримое поле, покрытое ковром благоухающих цветов. Радовали взор обрамленные алым ярко-зеленые купы ив. Непрерывным потоком двигались толпы гуляющих – мужчины и женщины. Нет лучшего времени года, чем весна! Как очаровательна ее красота! Как ласково весеннее солнце, как нежен ветерок! Он ласкает ивовую почку, раскрывает бутон цветка и разносит душистую пыльцу. То веет теплом, то прохладой. И скачут всадники на холеных конях, а дамы выезжают в роскошных паланкинах. Гуляют по ароматным тропам и дорожкам. И даже пыль, что вздымается на дорогах, благоуханна весной. Распускаются тысячи цветов, и тьма трав пускает ростки – эти вестники весны. Весна ликует в цвету, даря нежную ласку и тепло. Чаруют обильно напудренные и подрумяненные цветы только что распустившихся персиков. Завораживают тонкие стройные, колышущиеся на ветру молодые плакучие ивы. Щебечут на сотни голосов золотистые иволги, пробуждая нас от полуденного забытья. Неумолчно кричат пурпурные ласточки, давая нам понять муки любовного томленья. На обогретом щедрым солнцем пруду резвятся желтые гусята, широкую и благоуханную водную гладь бороздят отливающие зеленью утки. А там, за рекой, в чьем-то подернутом зеленоватою дымкой поместье взмывают среди тополей качели. Да, до чего ж в самом деле прекрасна весна! С ее приходом в области или уезде, в селенье или на обыкновенном деревенском базаре – всюду тебя ждут развлеченья.
Тому свидетельством стихи:
