— Мы еще не обсуждали этих тем.
— Это такие естественные темы, — пожала плечами Мария. — Почему бы не предположить, что мы с тобой будем любовниками? Другое дело — что потом… Я слишком много страдала, чтобы сейчас не дорожить тем, что есть. Люди связаны такими тонкими нитями!
— Да.
— Причем я заметила: чем тоньше нить, тем больше она доставляет изысканного удовольствия; но, сам понимаешь, тем легче ее порвать.
— Да. А у тебя было много мужчин?
Мария рассмеялась.
— Ты же сказал, что не интересуешься деталями.
— Я спрашиваю не об истории жизни, а о твоих сексуальных интересах, предпочтениях и так далее.
— Разве это зависит от количества мужчин? — удивилась Мария.
— А разве нет? — тоже удивился Сид. — Секс не такая вещь, чтобы его изучать по книжкам.
— Это правда, — сказала Мария.
— Но ты, кажется, ушла от ответа на мой вопрос.
— Разве? Я отвечу; но вряд ли ты поймешь мой ответ… С одной стороны, у меня было несчетное количество мужчин — я даже примерно не скажу, сколько их было… а с другой стороны, не знаю, можно ли называть их мужчинами в том смысле, какой ты имеешь в виду. Ведь я, чтоб ты знал, девственница.
Сид с удивлением открыл оба глаза.
— Это шутка, — предположил он.
Мария покачала головой.
— Тогда, — сказал он, — ты права, я ничего не понял в том, что ты сказала. Это своего рода обет?
— Нет.
— Не буду гадать, — сказал Сид, — иначе получится, будто я лезу тебе в душу. А как же твой брак? — спросил он, внезапно вспомнив.
— Но я же сказала тебе, что он был несчастлив. Мой муж погиб; брак длился всего лишь два часа. — Мария нахмурилась. — Я не хочу про это говорить; никогда больше не напоминай мне о моем браке.
— Хорошо, — послушно кивнул Сид головой. — Скажи только, хотела бы ты потерять девственность?
— Ты иногда задаешь хорошие вопросы, — серьезно сказала Мария. — Собственно, ты задаешь те вопросы, которые я сама не решаюсь задать себе.
— Продолжать задавать их?
— Да… только не все подряд.
Сид перевернулся опять на спину, и Мария увидела, что его змей уполз. В ее воображении возник Господин — веселый, благой, притягательный, сжимающий правой рукою не рукоять рычага скоростей, но кулачок Госпожи.
Она почуяла нечто опасное, разлитое над далеким асфальтом. Она насторожилась. Она почуяла запах жженой резины, краски, металла… повела глазами вокруг… и успокоилась, поняв происхождение запаха: отрок, негодник, забавлялся вовсе не природными диковинами, а какими-то шутихами, по случаю купленными в Тенерифе.
Может быть, подумала Мария, он станет мастером фейерверков? Как прекрасно — дарить людям радость… Они с Сидом могли бы запускать фейерверки с воздушного шара… Она сказала с легким недовольством в голосе:
— Что мы все обо мне да обо мне? Расскажи о себе, разумеется без излишних подробностей… Например, много ли у тебя было женщин?
— Удивительно, — сказал Сид, — но я бы мог слово в слово повторить тебе твой собственный ответ. Женщины любят меня, и я люблю женщин; но я сам напоминаю себе подростка… такого, как Игорь… Ты первый человек, которому я признаюсь в этом. Ни с одной женщиной у меня не дошло до конца; всякий раз что-то мешает — не одно, так другое, вплоть до политических перипетий.
— Так ты девственник? — изумилась Мария.
— Странно, да? Я, наверно, единственный испанец, не имевший женщин к своему-то возрасту… не считая монахов, конечно, да и то смотря каких.
— Ты несказанно удивил меня, — сказала Мария, покачивая головой. — Ведь я вижу, что ты вовсе не импотент… я даже больше вижу…
Она замолчала, не желая далее развивать свою мысль. Ему все равно было не понять, а она совсем не была уверена в своем желании заводить нового Господина.
— Во всяком случае, ты же хотел бы? — спросила она вместо того и, чтобы он не заметил ее секундного замешательства, легко провела рукой по его чреслам — не так, чтобы змей вернулся опять; он и не вернулся.
— Конечно, хотел бы! — воскликнул Сид. — Один раз, в 1993 году, я уже был совсем близок к цели… Это было в Москве… в октябре…
— Однако надеюсь, — перебила она его с тревогою в голосе, — ты не подавляешь в себе естественных желаний? Это было бы очень вредно, учти!
Сид насторожился.
— О чем ты говоришь?
— Конечно же, о мастурбации… о чем же еще! Я по профессии медсестра; я тебе не говорила? Любой орган в бездействии чахнет и сохнет; потому ты обязан упражнять свои семенники и corpus cavernosum никак не реже чем через день. Не то ко времени, когда ты, наконец, осуществишь свою мечту, от тебя останутся рожки да ножки.
— Успокойся, Мария, — угрюмо сказал Сид, — я в этом деле мастак… да даже и чаще чем ты сказала.
— Это зависит от темперамента, — сказала Мария, — а вообще перегружать органы тоже не след… Но почему ты внезапно стал мрачен, в то время как выяснилось, что все с твоей половой сферой о’кей?
— Разве мрачен?
— Тень набежала на твое лицо.
— Что ж, — сказал Сид, — значит, я действительно не смог скрыть своих мыслей. А их две: первое, что я никому прежде не открывал этой тайны и сейчас томлюсь неуверенностью — не пойдет ли мне моя откровенность во вред? Не из-за того, что ты кому-то расскажешь, а из-за того, что сама изменишься ко мне; одно дело медицинские соображения, а другое мужская как бы честь. Вторая же мысль, гложущая меня даже еще горше — это сознание парадокса, что я лежу в тропическом раю рядом с прелестной девой, обнаженный, как и она, и говорю с ней о моих заветных желаниях (тем самым иссушая свою плоть, может быть, гораздо круче длительной передержки), вместо того чтобы увлечь ее в кусты да и вставить куда и как положено (избавляя и ее заодно от всяких томительных размышлений, коим она никак не может найти, хе-хе, конец). Вот каковы истинные мои мысли; теперь хочешь казни меня, хочешь милуй, а я после такого высказывания ощущаю более всего потребность помолиться, иначе буду считать себя не славным воздухоплавателем, а пошлым, грязным и лишенным всякого благочестия дикарем.
— Помолиться идея хорошая, — задумчиво сказала Мария, — а можно я с тобой?
— Ну конечно же; буду только рад. — сказал Сид. — Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis…
— Делай паузы, — попросила Мария. — Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis.
— Laudamus te, benedicimus te, adoramus te, — продолжал Сид, — glorificamus te, gratias agimus tibi propert magnam gloriam tuam, Domine Deus Rex caelestis, Deus Pater omnipotens.
— Laudamus te, benedicimus te, adoramus te… — повторила Мария и, изменив тон, заметила: — Вообще-то это не самая моя любимая молитва; да и вряд ли ко случаю. — С этими словами она покосилась на Сида, как бы ожидая, не затянет ли он чего-нибудь новенького. Однако, поскольку Сид молчал, она скрыла некоторое разочарование и продолжала: — Тем не менее, glorificamus te, gratias agimus tibi propert magnam gloriam tuam, Domine Deus Rex caelestis, Deus Pater omnipotens.
