По их следам шли на некотором расстоянии три другие маски, но они не замечали их. Маргарита думала только о своем возлюбленном, а мысли Кричтона были далеко.
Вскоре они вошли в маленькую прихожую, выходившую в переднюю входного зала. Комната эта, наполненная самыми редкими экзотическими цветами и увешанная по стенам клетками с белками, попугаями и другими птицами с яркими перьями, которых страстно любил Генрих, была в эту минуту покинута даже лакеями и тунеядцами, которые предпочитают подобные места.
Маргарита с осторожностью осмотрелась вокруг и, увидев, что комната пуста, вложила маленький золотой ключик, который она взяла со своего пояса, в дверь, скрытую в стене. Дверь отворилась, показалась толстая портьера, влюбленные приподняли ее и очутились в полуосвещенной комнате, где их охватила горячая и пропитанная благоуханием атмосфера. В одном конце комнаты стояла бархатная скамейка для молитвы. Перед ней находилось золотое распятие. Над распятием – ''Мадонна" кисти Рафаэля, яркие краски которой были чуть видны при слабом свете двух повешенных с каждой стороны ламп, распространявших благоухания, эта комната служила молельней королеве Наваррской.
Едва только влюбленные вошли в это убежище, как дверь без шума открылась позади них, потом снова закрылась, и три человека, украдкой пробравшиеся в комнату, молча остановились позади портьеры, складки которой, будучи слегка раздвинуты, дозволяли им видеть все, что могло произойти в молельне.
МОЛЕЛЬНЯ
– Кричтон, мой прекрасный рыцарь, – воскликнула Маргарита Валуа, подняв свою красивую голову и устремив на него страстный вопросительный взгляд, – почему вы молчаливы и озабочены? Посреди общества, которое мы только что оставили, где все глаза были устремлены на нас и все уши напряжены, чтобы уловить наш самый тихий шепот, подобная осторожность была уместна, но здесь, где мы одни, где никто не видит и не слышит нас, подобная предосторожность – излишняя. Может быть, вы озабочены вашей ссорой с моей матерью? Я предупреждала вас, чтобы вы не возбуждали ее гнева, но вы упрямились и не хотели слушать моих просьб. Екатерина Медичи опасный враг, но вам нечего ее бояться. Не страшитесь ни ее кинжалов, ни ее ядов. Я буду заботиться о вашей безопасности и остановлю скрытое оружие, если оно будет угрожать вашей груди. У меня есть противоядие, если отравленная чаша коснется ваших губ. Не пугайтесь ничего.
– Я ничего не боюсь, Маргарита. Я полагаюсь на силу собственной руки, чтобы избавиться от убийц, посланных вашей матерью, а чтобы предохранить себя от ее ядов, мне стоит только удалиться от ее пиров.
– Эта предосторожность ни к чему не приведет. Шарф, который вы носите, цветок, который нюхаете, даже воздух, которым вы дышите, могут быть проводниками смерти. Я сама могу быть орудием ее мщения.
– Вы, Маргарита, отравительница?
– Сама того не подозревая, но вы бы не погибли в одиночку. Я бы спасла вас или разделила бы вашу участь.
– Чем могу я отблагодарить вас за эту преданность? – отвечал Кричтон голосом, который, казалось, боролся с глубоким волнением. – Я не стою подобных забот. Верьте мне, я не боюсь за свою жизнь. Я не страшусь каких ядов, хотя бы они были так же тонки, как яды Порисада и Локуста. Я имею надежное предохранительное средство против их смертоносного действия.
– То же думал Бернардо Жироламо, и однако же он погиб от яда Козьмы Руджиери. Его вина была ничтожна в сравнении с вашей. Но средство спасения существует – это противоядие. Только Генрих и я имеем его. Я поклялась, что воспользуюсь им не иначе как для защиты собственной жизни. Вы моя жизнь. Вы получите мое средство.
– Вы не нарушите вашей клятвы, моя прелестная королева. Нет, я уже говорил и повторяю, что гнев вашей матери не страшит меня. Если по воле Божьей я должен погибнуть от кинжала убийцы или от яда, я не отступлю перед ожидающей меня участью и встречу ее без страха, как прилично храброму человеку. Но я чувствую, что не выполнил еще своего назначения. Мне предстоит еще многое сделать. Все мои стремления, вся моя энергия направлены к великой цели. От воли судьбы зависит увенчать меня успехом или уничтожить в начале моего пути. Как бы то ни было, но моя цель уже определена, и я думаю, что настолько умею угадывать будущее, чтобы быть уверенным, что не погибну от руки Екатерины Медичи.
– Разве ваше назначение не выполнено, Кричтон? Ваше чело не увенчано ли лаврами? Не совершили ли вы сегодня того, чего никто раньше вас не достигал? Не пожалованы ли вы титулом кавалера знаменитого ордена? Что же еще остается вам сделать?
– Многое!
– Не принадлежит ли вам моя любовь, моя преданность, обожание королевы, Кричтон? Ваше честолюбие ненасытно, сеньор!
– Это правда, я ненасытен, но иначе мог ли бы я еще чего-нибудь желать?
– Кричтон, вы меня более не любите! Берегитесь, берегитесь! Я люблю вас страстно, но умею также страстно ненавидеть. Я ревнива по природе. Кровь Медичи, которая течет в моих жилах, заставляет меня или любить до безумия, или так же сильно ненавидеть. В настоящее время я только люблю вас. Но если я открою что-либо, что подтвердит мои подозрения, если я получу доказательства, что вы нашептывали другой слова любви, то моя соперница погибнет, хотя бы даже ее смерть стоила мне моего королевства или самих вас. Я королева, и, если мне изменять, моя месть будет достойной королевы.
– Что значит этот внезапный гнев, Маргарита? Какой соперницы опасаетесь вы?
– Я не знаю и не хотела бы знать. Я осматриваюсь с ужасом вокруг себя. На каждом пиру меня терзают опасения – здесь они меня снова преследуют. Моя жизнь – непрерывная ревность. Есть ли у меня соперница, Кричтон? Отвечайте мне. О! Если она существует, то пусть избегает моего присутствия!
– Успокойтесь, королева, прогоните эти сумасбродные мечты.
– Мечты ли это, Кричтон? Точно ли они сумасбродны? Мне кажется, я чувствую в этой комнате присутствие моей соперницы.
– Должен ли я бранить вас или смеяться вашему безрассудству, моя королева?
– Что бы подумала она, если бы могла вас видеть в эту минуту?
– Эта подозрительность не в вашем обыкновении, Маргарита.
– Я снова спрашиваю вас: мои опасения неосновательны? Припомните ваше внимание к фрейлине моей матери, Эклермонде, не было ли оно достаточным, чтобы возбудить во мне сомнения насчет вашей верности? О! Кричтон! С той самой ночи я терзалась, я была несчастна, но, благодарение Богородице, теперь я спокойнее.
– Хорошо, хорошо, моя нежная Маргарита, но так как вы заговорили о ней, смею ли я, не воскрешая ваших опасений, спросить вас, присутствует ли Эклермонда на сегодняшнем празднестве?
