Читаем без скачивания Ульфила - Елена Хаецкая

Дороги здесь неудобны. То и дело карабкались в гору, а потом неловко спускались с горы. Но легионы шли налегке и потому не был для них труден путь.

И вот впереди, в дрожащем знойном воздухе, показались выбеленные солнцем готские телеги, выстроенные табором. Высокие колеса из цельных спилов щетинились осями.

Из-за ограждения понесся яростный вой, будто там бесилась стая диких зверей. Кто бы поверил, слушая эти вопли, что их издают люди, окрещенные в кроткую веру Христову?

Пока вези бесновались и грели в себе злобу, римские полководцы торопились выстроить войска в боевой порядок. Как обычно, непробиваемый строй тяжелой пехоты прикрыли на флангах конницей.

Проклятье на этого Виктора и его кавалерию! Не конники, а черепахи. Когда они, наконец, доберутся до места? Комиты орали до хрипоты, подгоняя солдат. Далеко растянулись по всей длине дороги, насколько видит глаз.

Сармат Виктор, утратив свою знаменитую выдержку, рычал звероподобно, грозя распять каждого десятого за преступную медлительность.

С грохотом мчались вперед по дороге всадники, обгоняя друг друга. Лязгали доспехи. Луженые глотки легионеров исторгали хриплые звуки; щиты сталкивались со щитами. Ромейские солдаты тоже пугать умели.

Варвары и испугались. Высунули нос из-за телег и попросили о перемирии. Разве наш духовный пастырь не ходил к вашему императору, не умолял пощадить нас?

Валент грудь колесом выпятил, подбородок квадратный выставил. Да, говорил я с вашим пастырем; неужто у Фритигерна никого получше не сыскалось? Что он присылает мне для переговоров людей такого низкого происхождения, чуть не рабов? Они и решить-то ничего не могут, ибо нет у них на то прав.

Вот ты (это он к тому готу обратился, который из-за телег вышел и от имени своих товарищей речи повел) – кто ты таков, что я должен тебя слушать? Кандак твое имя? И что это такое – «Кандак»? Как это я, повелитель огромной державы, с каким-то Кандаком говорить стану?

Облил презрением с головы до ног и прочь отослал. Если князья ваши действительно хотят, чтобы я жизнь им оставил, пусть кого-нибудь более достойного пришлют.

Пока его императорское величество гордость свою тешил и требовал к себе знатных вези для переговоров, с другого конца готского лагеря (ромеи и не видели) совсем другие послы ускакали. И не к ромеям, а в горы – поторопить Алатея с Сафраком.

Опасную игру Фритигерн затеял. Все эти разговоры для того нужны ему были, чтобы время потянуть. И он подкрепления ждал, и Валент. Как бы исхитриться и так попасть, чтобы своего союзника дождаться, а Валентова опередить? Да еще заранее себе пути для отступления проложить? Если сорвется дело и не удастся ромеев побить, свалить беду на неуемных родичей своих (мол, против его, фритигерновой, воли битву развязали) и попытаться купить жизнь тем, кого еще можно будет спасти.

Широкая равнина, простиравшаяся в предгорьях, и без того выжженная за лето солнцем, пылала. Повсюду зловредные вези разложили огромные костры, чтобы сделать жару еще более невыносимой. Себя при этом, понятное дело, тоже не щадили; будто черпали они прохладу из жажды врагов своих, из слабости ромеев силы набирались.

Потянулись странные часы напряженного бездействия. Давно уже миновал полдень, но до вечера еще нескоро. Ревело пламя больших костров. За деревянными стенами телег бесновались варвары.

Долгий марш, пыль и жара сделали свое дело: римляне стали задыхаться. Стояли в строю перед готским лагерем, изнемогая от жажды, и свинцовыми казались им доспехи.

А Валент наслаждался. Хоть и его мучили голод и жажда (любимое иллирийское пиво в лагере осталось), а радостно ему было. Наступили лучшие часы его жизни и сейчас медленно истекали.

Нервничали лошади. Конь – он не человек, ему не втолкуешь, почему его морят голодом и жаждой и в чем высшая цель такого мучительства.

А Фритигерн нового посланца для переговоров к Валенту направляет (и опять невидного, в бедной одежде, – чтобы в заложники не взяли). Дескать, берется Фритигерн соплеменников своих от бесчинства удержать. У него дружина сильная; при помощи этой самой дружины совладает он, Фритигерн, с самыми горячими головами из везеготов. Не допустит их до битвы. Только вот гарантии от ромеев нужны. Он-то сам, Фритигерн, Валенту верит на слово, как брату, но остальным той веры недостаточно. Вот если бы от ромеев заложник был ему, Фритигерну, дан… А за сохранность жизни того заложника можно не опасаться.

Собрались высшие валентовы офицеры. Обсуждать начали. А ну как лукавит вези, с него станется!..

Торжествует Валент: сам Фритигерн перед ним, Валентом, страх испытывает! А Виктор с его советами Грациана дожидаться – просто трус. Вот еще, славой делиться. До полной победы один шаг остался. Сейчас быстренько дадим Фритигерну заложника, а там глядишь – целое племя под нашу руку пойдет и послужит нам еще верой и правдой на зависть Грациану, который только и горазд, что алеманнов без толку истреблять и с аланами якшаться.

Кого же послать?

Тут всяк стал глаза отводить. Да Валент и сам понимает: тот недостаточно знатен, этот в армии нужен, мало ли что. И ткнул палец государев в Эквиция: с одной стороны, настоящий римский патриций, с другой – толку с него, если битва все-таки завяжется, куда меньше, чем от прочих.

Эквиций из розового зеленым сделался. Не был бы патрицием, так и повалился бы в ноги солдафону недальновидному: помилуй, государь-батюшка!

Оттолкнул его комит Рикимер, грацианов человек, который от молодого государя к Валенту прислан был. Сам был германец и трусости в других не выносил, считал ее за позор и чуть ли не болезнь. «Я пойду», – сказал. И вместе с тем незнатным готом в сторону табора направился.

Медленно шли, чтобы вези какого-нибудь подвоха не заподозрили и стрелами не истыкали. Да и время дать нужно вези, чтобы как следует разглядели красный плащ комита, богатые доспехи, знаки отличия. Не простой, стало быть, он человек и для императора ценен.

До оврага уже дошли, который вези расширили и углубили, используя для защиты лагеря. А солнце палит нестерпимо. Когда же вечер?..

И вдруг – вопли, звон оружия… Кому-то жара в голову стукнула.

Стрелки передового римского отряда, выстроенные перед рядами тяжелой пехоты, слишком бурно препирались с передовым готским постом, и вдруг один сорвался, пустил стрелу. Командир римских стрелков, испанец Бакурий, решил, что самое умное после такой выходки – это пойти в атаку. Нервы у всех на пределе; услышали, как он ревет: «За мной!» – и побежали.

Как наскочили на готов, так и отскочили; вези-то из-за прикрытия стреляли, а ромеи по чистому полю шли.

Рикимер остановился, в сердцах себе под ноги плюнул и на родном языке душу отвел. А после сказал тому незнатному готу, что с ним вместе к табору для переговоров шел:

– Иди-ка ты к своим, брат. Видно, судьба нам с тобой нынче убить друг друга.

Хлопнул его по плечу; на том расстались. Рикимер к ромейским позициям отошел. В ледяном бешенстве. Валенту что-то совсем уж невежливое рявкнул.

А тот вдруг побелел, вот-вот сознание потеряет. Глаза расширил, будто дьявола перед собой увидел. Но не на Рикимера смотрел – куда-то за спину ему.

Рикимер резко повернулся, сапогами пыль взметнул:

– Что?..

И увидел.

С крутых гор неслась, грозя смести все на своем пути, аланская конница – лавиной, неостановимой, громкокипящей.

Алатей и Сафрак пришли.

Обтекли табор с двух сторон и понеслись на передовые римские когорты. Следом из табора – осами из гнезда – пешие выскочили. В громе копыт все утонуло – и крики людей, и звон оружия. Небо, и без того нестерпимое, наполнилось сверканием металла.

И дрогнули перед этой бурей передовые когорты, оборотились спиной к неминуемой смерти, бежать вознамерились. А куда бежать-то, в теснине? Заметались, себя не помня.

Остановил их комит Себастьян, а как – того никто не понял. И сам Себастьян не понял; но только стрелки Бакурия снова лицом к неприятелю стали. У одного кровь из разбитой губы вытекает – наградил комит щитом по подбородку, чтобы от страха исцелить.

Но ни одна из римских стрел, казалось, цели не достигала. Все так же неостановимо летели на римский строй аланы, и огромные их кони будто не касались земли, ибо тонули ноги в клубах пыли. В облаках мелькали оскаленные морды лошадей, страшные, яростные лица алан.

В давке, где люди начинали терять сознание от духоты, не уследить было, откуда приходит смерть. Она вылетала из луков, выскакивала из-за завесы пыли и дыма, хватала за горло, впивалась в грудь, била по шлему, секла по плечам. Ни уклониться, ни повернуться – для маневра не было места. Точно скот домашний, на убой приведенный, стояли ромеи, теснясь плечом к плечу и закрываясь своими тяжелыми щитами, от которых немели уставшие руки. Поднимешь меч – толкнешь стоящего рядом. А враг – вон он, поди успей сразить его, если не развернуться, ни двинуться. Удалось удар на щит принять и радуйся тому.