Тогда только фабрики могут образоваться согласно с уставами самой природы, когда торговая деятельность человеческая озарится свободой и будет существовать без всяких тарифов на всем Европейском материке.
Слышим возражения от многих людей, то от робких, то от рутинных, то от благонамеренных, но никак скоро не привыкающих к переменам; вот около чего вертятся все их возражения:
1. Тарифы нужны как доходы государства.
2. Тарифами поддерживается существованье фабрикации. Воз
разим на первое:
Для прочности и увеличения государственных доходов нужно, чтобы система сбора их представляла собою не пресс, действующий на увеличение доходов давлением, а орудье, возделывающее и разрыхляющее почву торговой и сельской промышленности до степени сильнейшей растительности, дабы доходы собирались в виде плодов, и увеличение их выражало не отягощение, а многоплодие, происходящее от обильной и довольной жизни не для отдельных личностей, а для всех вообще. При такой основе доходов, - если государство и потеряет доход таможенный, а общее благоденствие страны выиграет, - жизнь сделается дешевле, торговое движение обширнее; тогда правительство всегда может возвратить утраченные им доходы другими путями, возмещая их налогами на капиталы, на обороты, словом сказать - налогами на избытки.
Вопрос о свободе торговли всего более встречает сочувствие в России и Англии. Франция, Германия и Бельгия в понимании этого дела отстали. Вот доказательство: в этих странах, к удивлению и недоумению, существует до сих пор средневековое учреждение: сбор акциза за ввозимую в город всякого рода жизненную провизию (octroi). Непонятно, как страны, имевшие так много политико-экономических мыслителей, не могли освободить себя от такой тягости, которая беспрестанно задерживает свободный въезд в города и увеличивает в них цену жизни? Многие из жителей Парижа оправдывают это установление тем, что оно приносит городу значительный доход. Слабая причина! Доход этот получается ведь оттого, что в городе много обращается капиталов: следовательно, его можно было бы получить и в другом виде, более правильном, так чтобы он поражал не рынки с провизией, нужною равно богачу и бедняку, а предметы роскоши и капитальные обороты, выражающие прибыль.
Это мимоходное замечание об акцизе с провизии мы включили затем, чтобы показать, как народонаселение Франции, Германии и Бельгии, к сожалению, еще мало прониклось сочувствием к свободной торговле, когда оно выносит тарифы и даже внутреннюю таможенную стражу около каждого из своих городов.
Ответим теперь на второе, то есть на мнимую необходимость поддерживать существование фабрик тарифами.
Здесь я буду говорить собственно о России, ибо положение других стран в фабричном отношении мне не довольно близко известно.
Для всякого государства действительно полезны только те фабрикации, кои обусловлены самою природой той страны, где они образовываются. Перечтем же теперь естественные фабрикации России.
Россия выпускает за границу в огромном количестве пшеницу, семя льняное и конопляное, сало, кожи, шерсть, пеньку и лен, и все это вывозится в сыром, необделанном виде. Но ведь все эти предметы не могут идти в употребление человека в том виде, как они есть, и требуют обработки, а у нас этих-то фабрикации нет и на одну десятую долю против того количества сырых материалов, кои нам дает земля. Почему бы, вместо неестественных фабрикации, у нас водворившихся, на коих обрабатывается сырой материал, привозимый из других стран, не завести нам такие фабрики, которые бы все сырые произведения, предназначенные для заграничного отпуска, приводили в обделанный вид, так, например, чтобы большая часть пшеницы дома была переработана в муку, все семя льняное и конопляное отпускалось бы маслом и т. д.? Спрашивается, где дешевле стоила бы обработка этих предметов: в России ли на месте произведения, за домашним очагом и хлебом, или за границей, где руки и цена жизни несравненно дороже? Что мешает этому? Опять тарифы, ибо они установлены во всех государствах на все обделанные произведения земли, ко вреду как тех государств, откуда эти произведения идут, так и тех, где их потребляют; но если бы этого не было, тогда бы мука и сало стоили за границей дешевле, а у нас осталось бы от пшеницы огромное количество шелухи, от семени - выжимков, которые пошли бы на зимний корм скоту и произвели бы увеличение скотоводства, что дало бы новую выгоду отправкою за границу мяса и остановило бы на тамошних рынках возвышение на него цены. Очевидно, что здесь польза была бы обоюдная.
Точно под то же соображение подходят и другие сырые произведения русской земли. Почему вместо сала мы не отправляем стеарин и свечи, почему не отправляем кожи выделанными, шерсть промытою так, чтоб она сейчас была годна на сукноделие, пеньку и лен - очищенными от всех грубых веществ? Если сосчитать, какая бы масса денег оставалась в России за этот труд, который нужно бы было употребить на обработку собственных сырых произведений, то, конечно, общий итог их был бы гораздо значительнее той суммы, которую мы получаем теперь от неестественных фабрикации, обрабатывающих привозные сырые материалы.
Тариф в другом, обратном смысле, был бы истинно полезен - вот такой, например: кто отправляет из России произведения сырые, тот платит правительству известную пошлину за право их вывоза, а кто эти произведения отправляет обработанными, тот ничего не платит, в вознаграждение за то, что он при них отправляет невидимый товар - труд человека. Такое правило поставило бы в необходимость заводить вышеозначенные естественные фабрикации, которые и разместились бы, по указаниям самой природы, в деревнях и селах, а не в столицах, куда теперь по необходимости должны отправляться рабочие и быть в разлуке со своим семейством целый год, к явному упадку сельского хозяйства и разрушению здоровья и семейной нравственности. Желающим убедиться в истине этого грустного вывода предлагаю обратить внимание на цвет лица людей, работающих на московских фабриках. В устранение робких опасений должно сказать с уверенностью, что при свободе торговли все русские фабрикации, даже производимые из привозных сырых материалов, устоят непоколебимо.
Не удержатся весьма немногие, как-то изделия бронзовые, зеркальные, хрустальные, фарфоровые и т. п., о коих и сожалеть много нечего. При свободе торговли наши фабрики возместят выгоду тарифного охранения тем, что отыщут для себя такие местности, где изделия будут обходиться гораздо дешевле. У нас местом фабричной деятельности служит Москва и Владимирская губерния, где нет, как выше сказано, ни дарового природного двигателя, ни дешевого топлива, а между тем губерния Олонецкая, где на каждой версте природные водопады, и топливо ни почем, - не имеет ни одной фабрики, несмотря на то, что эта губерния близка к Петербургу и находится на самом дешевом пути водяных сообщений со всею Росшею. Между тарифными вопросами главное место занимает в России ткачество из бумажной пряжи и бумагопрядение. Мы боимся по этим статьям соперничества иноземных стран. Какая ложная боязнь! Одним только можно извинить эту боязнь, это разве неудачным выбором местности для русских фабрикации. Еще бы мы сделали фабрики в Орле и Курске, где так же, как и в Москве, нужен паровой двигатель, а дрова стоят около 20 руб. сер. за сажень; тогда бы и двойной тариф не охранил наших фабрик. Но за что же масса потребителей должна, за ошибку в выборе местности для фабрик, жить вечно под влиянием тарифного налога?
Возьмем теперь в пример Швейцарию, где никаких тарифов нет, но оттого, что все фабрики приводятся в действие природными водяными двигателями, швейцарские ситцы не только не боятся соперничества дома, а даже сами соперничают с английскими в торговле на Востоке. Наша северная Швейцария есть Олонецкая губерния, где водяная сила летит день и ночь с разных высот между каменными утесами и пропадает даром, а леса гниют и истребляются от пожаров. Для южной России местом фабрикации должны быть те провинции, где природа заложила образования каменного угля. Вот места фабричной деятельности России, той России, что сидит теперь еще на скамьях разных учебных заведений.
Окончим рассуждение тем, что пока человечество не доработается до свободы торговли, оно все еще будет оставаться в страшных затруднениях и под гнетом каждодневной тягости, состоящей в том, что житель западных государств будет платить дорого за свою пищу, а житель России будет также терпеть от высокой цены на первые потребности мануфактурных изделий, и в то же время терять свой доход от невозможности увеличить сбыт произведений земли.
III
Что значат для настоящих дней все предшествовавшие рассуждения наши о вреде тарифной системы? Какая польза от этих рассуждений? Дело, наверное, не изменится, неудовольствие со многих сторон, наверное, возбудится, и в результате будет один только говор, и то непродолжительный.
