Он засмеялся и посоветовал мне не говорить об этом деле ни с кем из младших принцев.
— Многое входит в их уши белым, — сказал он, — а выходит оттуда черным… Кроме того, они могут всегда из женщины сделать дрессированную обезьяну и заставить ее швырять кокосы с дерева.
Я понял, что он намекал на Тунку-Хасана, женившегося на одной из женщин султанской крови. Он был родом из Малакки и в Тренгане был чем-то вроде присосавшейся пиявки. Он проводил здесь всего какой-нибудь месяц в году, но с помощью своей жены и всяких сплетников всегда умел обойти султана и добиться от него всего, чего хотел. Через день после моего первого разговора с султаном насчет концессии, я услышал, что Тунку-Хасан находится в куале.
Ни один малаец не был так изысканно вежлив со мной, как Тунку-Хасан. Он был слишком вежлив. Это был красивый человек и приятный собеседник. Я позднее узнал, что он определял меня султану так: «Этот человек сидит как кошка, но прыгает как тигр». Мне и в голову не приходило, что вне Тренганы он может быть мне еще опаснее, чем тут на месте. Мне его присутствие было неприятно, и я в своем простодушии был очень рад, когда он простился с нами и уехал в Сингапур.
Тогда Тунку-Безар пригласил меня погостить у него, поместившись на его большой веранде. Я в то время пользовался гостеприимством одного китайца и жил в китайском квартале. Я был очень рад переменить хозяина и немедленно велел перенести мою сетку от москитов и остальные несложные пожитки. Я взял с собой моего боя-китайца, варившего мне кушанье, и моего любимца — лори, маленького попугая.
Попугая я купил у малайца, торговавшего птицами. Он был необыкновенно красивой окраски: темно-красного, зеленого, лилового и желтого цветов вперемежку. У него был маленький кривой клювик. Когда я его купил, он умел говорить только несколько слов, но у меня он стал настоящим болтуном. Это был мой единственный любимец за все те годы, что я работал с дикими зверями.
Асай, любимая жена Тунку-Безара, прямо влюбилась в моего лори: нас часто приглашали обедать с ней и Большим Принцем. Обед подавался за низким столом, — ниже фута в вышину — за которым все мы сидели, поджав ноги, на подушках. Слуга опускался на одно колено, подавая нам блюда. У каждого из нас было отдельное блюдо, даже у лори, но ели мы руками. Обед проходил без церемоний. Тунку был одет только в широкие китайские шаровары, завязанные свернутым саронгом вместо пояса, и верхняя часть его туловища была обнажена. По его левую сторону сидел на корточках раб, державший маленькую шелковую желтую подушечку. Я никак не мог понять, зачем это. К счастью, я не спросил о ее назначении.
Незадолго до этого, Тунку по моему совету (в одно из моих предыдущих пребываний в Тренгане) заказал себе у сингапурского дантиста вставные зубы и чрезвычайно гордился этим западным украшением. Тимар, его первая жена, зубы у которой были совсем черные от бетеля, уверяла, что у него рот похож на пасть дикого зверя. Асай была современнее: она находила белые зубы очень красивыми. Но в первое время вставные зубы мешали принцу, пока он не привык к ним, и потому он иногда за обедом вынимал их, и они торжественно отдыхали на желтой шелковой подушечке.
Если нам во время обеда мешали мухи, то принц приказывал слугам отгонять их пальмовыми листьями, а если с потолка сваливалась к нам в тарелку ящерица, то мы не трудились вынимать ее, а отдавали тарелку с кушаньем слуге и приказывали подать новую.
Моему лори нравилось почти все, что мы ели: рис, цыплята или утки, овощи, фрукты и черепашьи яйца. Я разрезал скорлупу, похожую на плотную кожу, вылавливал кусочки желтка из жидкого белка, который никогда не твердеет, и давал их птице. Лори осторожно брал их из моих пальцев, ни разу он не ущипнул меня. После еды он любил, чтобы его качали. Я клал его на спинку и качал. Когда я переставал, он кричал: «Лаги, лаги!» (Еще, еще). Асай смеялась от души. Она заставляла меня повторять ей ее любимый рассказ, как я ездил на рикше по Сингапуру, а лори сидел у меня на плече и понукал кули: «Лекас, лекас!» (Скорей, скорей).
После ужина я обыкновенно шел навещать султана и долго беседовал с ним, рассказывая ему про Запад и его обычаи. Это был мой способ потихоньку приближаться к вопросу о концессии на олово. Обыкновенно я заставал его сидящим, поджав ноги, на подушках, перед которыми стояла низенькая подставка. Почти всегда он был склонен над арабской книгой, лежавшей на подставке. Кроме циновок и подушек, другой обстановки в комнате не было. Комната была просторная; два окна в сад шли от пола до потолка. Они были прикрыты бамбуковыми шторами, сквозь которые можно было видеть, что происходит снаружи, оставаясь при этом невидимым.
Раз как-то я принес султану карту земного шара. Я всегда старался иллюстрировать ему мои рассказы картинками, картами или собственными моими примитивными рисунками и при этом употреблять как можно меньше слов.
Я показал ему на карте Нью-Йорк и пробовал объяснить ему, как он далеко. Рассказал ему о задачах промышленного транспорта и его способах. Рисовал ему, как поезда отправляются один за другим. Он схватился за голову в недоумении:
— Не хватит людей во всем мире для этих поездов! — воскликнул он.
В государстве Тренгана было приблизительно полтораста тысяч населения. Я показал ему на карте точку, изображавшую Лондон, и пытался дать ему понятие о количестве населения в Лондоне. Но он покачал головой, схватился за лоб и произнес слово, которое, как я уже знал, всегда означало конец аудиенции: «Союза…» (Беда). Ему хотелось вернуться к своим арабским фолиантам и к тому миру, который он знал…
Когда он уже выходил и дошел до занавеси, закрывавшей выход в другие покои (всегда он уходил первым, я первый не вставал), он обернулся и задал мне вопрос:
— Туан, если англичане начнут копать олово в Тренгане, что они дадут тебе?
— Денег, — ответил я просто. — Для тебя, Ку, будет куча долларов, как гора, для них как холм, а для меня как небольшая насыпь. Даром человеку не стоит работать.
— Достаточно, — сказал он и задернул занавес.
Сейчас же после этого я отправился навестить Петри Тимар, сестру султана и первую жену Тунку-Безара. В ее покоях я всегда был желанным гостем. Я решил и ее ознакомить с западными обычаями и вообще добиться популярности среди местных дам.
Я застал старую даму расположившейся в уютном кресле с откидной спинкой посреди массы подушек. Большая красивая комната была перегорожена на две части — приблизительно двадцать пять на двадцать пять футов — большой занавесью. Потолок и стены в ней были из тикового дерева. Рабыни окружали Тимар. Некоторые из них шили, другие ткали саронги на простых ручных станках.
