Мы втащили завернутую в одеяло рысь и бросили на пол.
— Что это?— удивленно спросила Ульга. Из комнаты вышла русская женщина с девочкой лет восьми.
— Новогодний подарок принес, невеста,— сказал Димка.
Женщины с любопытством подошли ближе. Моргунов сдернул одеяло, и они с криком отпрянули в сторону. На них сумасшедшими глазами смотрела с пола рысь.
6
— У тебя короткая память!— резко сказал Моргунов и отвернулся к окну,
Сузев молчал, наклонив голову. Мы сидели за столом в доме Аянки и обсуждали кандидатуры тигроловов. Разрешение на отлов тигров было получено, и нам предстояло послать кому-то приглашение. Перед столь редкой и ответственной охотой в Сузеве заговорил дух осторожного хозяйственника. Он предложил вызвать трех человек, опасаясь, что с меньшим числом людей мы не справимся, и Моргунов со всей страстью восстал против этого. У него возмутилось самолюбие тем недоверием, которое выразил Сузев по отношению к нам.
— Вызвать одного Игната Трофимова, пятым взять Степана Селедкова — охотник он добрый.
— Кого?— переспросил Сузев.
— Того, кто кормил тебя!— рявкнул Димка.
— Дмитрий, но тигр-то не рысь!— попытался возразить Сузев.
— Ты что, боишься?
— Я ничего не боюсь!— вспыхнул Сузев.— Мы упустим тигров!
— Не упустим,— спокойно произнес Моргунов, положив руки на стол.
Сузев посмотрел на них и тяжело вздохнул,
— Ну, смотри: упустим — шкуру с тебя содрать будет мало!— сдался он.
— Все правильно: валяй, вызывай Вострецово и Островной,— миролюбиво сказал Моргунов.— Степану нужно дать заработать — сам видел, как живет человек. А насчет того, что упустим, не волнуйся... Трофимов, Сузев — одни имена чего стоят!— польстил он Сузеву.
На связь с Вострецовом и Островным ушло едва ли не полдня. К счастью, Трофимов оказался в деревне, и хотя поговорить с ним не удалось — телефонограмму пообещали доставить ему незамедлительно. С Селедковым мы разговаривали; Островной не долго было пробежать из конца в конец—и скоро в трубке мы услышали голос Степана. Он обрадовался нашему предложению и без колебания готов был тотчас же отправиться к нам. Мы сказали, чтобы он подождал Трофимова, который должен зайти за ним по пути из Вострецово.
— Привет Полине и скворцам!—кричали мы в трубку.
— Спасибо, спасибо,— гудел измененный расстоянием голос Селедкова.
На следующий день мы перевезли из зимовья рысей, дичь и весь наш скарб. Часть мяса сдали, часть отдали Аянке, на попечение которого оставляли рысей. Поздно вечером, когда все собрались уже спать, в дверь дома постучали. Проделав за день семидесятипятикилометровый путь, к нам пришли Трофимов и Селедков. Шумные приветствия, расспросы— и мы засиделись за полночь.
Моя вторая встреча с Игнатом Трофимовым не изменила впечатления о нем. Он оставался все таким же: спокойным, уверенным и простым. Он уважал себя, но с не меньшим уважением относился и к окружающим. Как все здоровые люди, он не был лишен чувства юмора. Свое ремесло тигролова он вовсе не романтизировал и относился к нему, по крайней мере внешне, так же, как и к своей профессии комбайнера. Разве чуть громче звучал его голос да блестели глаза, когда он говорил про охоту. Ко времени нашего знакомства Трофимову можно было дать под пятьдесят, но я знал, как обманчиво внешнее впечатление о жителях тайги. Однажды в Дерсу я пытался определить возраст двух человек и ошибся на четверть века в меньшую сторону. Разговаривая с Трофимовым, я видел, что в нем ничего не было от бородатых, замкнутых и грубоватых таежников, столь милых сердцу журналистов и режиссеров. По общему молчаливому соглашению, он был признан руководителем охоты.
Половина следующего дня ушла на сборы. Все, что мог рассказать нам Сузев о следах, было немногим: в пяти километрах от Мельничного прошла тигрица с тремя тигрятами, и, судя по следам, тигрята ходили с ней уже последний, третий год. Как долго продлится охота, мы не знали и брали с собой груза столько, сколько могли унести.
Солнечным и морозным январским днем уходила наша группа из деревни. Растянувшись в цепочку, шагали мы по льду Б. Уссурки и от тяжести ноши не чувствовали мороза. Только на коротких привалах он набрасывался на наши разгоряченные тела, проникая острыми иглами под одежду. В тот день столбик ртути стоял на сорокаградусной отметке. Воздух был настолько сухим, что, попадая в легкие, казался наполненным песком. Собаки сразу же сворачивались клубками, закрывая нос хвостом. Теперь их у нас было шесть. Двух громадных желтых псов привел Селедков и одну Трофимов взял у заезжего лесника. Последнюю звали Пиратом, и был он по характеру сущим разбойником. Мы только диву давались, откуда в этом крохотном существе столько злости. Волчьей окраски, с вечно налитыми кровью глазами, он мог свободно пройти под брюхом любой нашей собаки, однако это не смущало его и он при малейшем поводе, а зачастую и без него, задирался со всеми псами, видимо нисколько не задумываясь над тем, что так однажды может лишиться жизни. Ему не раз задавали трепку, но ума у него от этого не прибавилось, и Пират, одержимый упрямством, продолжал злобствовать и ненавидеть весь мир. В конце концов собаки, в нашем присутствии, начали избегать его, но я не мог поручиться, что, завяжись у них потасовка где-нибудь в укромном уголке,— голова и хвост Пирата не оказались бы в разных местах.
К концу дня мы встали на след тигриной семьи и прошли километров семь. Рассматривая следы, Трофимов подтвердил, что тигрят действительно трое и они трехлетнего возраста. В манере ходить у тигров ощущалась общая кошачья повадка; расстановка следа мало чем отличалась от рысьего.
Ночевать остановились недалеко от Б. Уссурки — следы продолжали идти вдоль берега. На этот раз у нас были и палатка и крохотная железная печурка, которую принес Трофимов. Разбивка лагеря не заняла много времени, но к вечеру мороз усилился, и я не заметил, как обморозил кончик носа. У Моргунова и Сузева побелели щеки, пришлось оттирать их снегом. К ужину Трофимов натопил два котла внутреннего сала, накрошив туда сухарей.
Мы с Моргуновым с удивлением смотрели, как наши компаньоны начали есть невообразимую кашу. В наших глазах разница между касторкой, рыбьим жиром и топленым салом была невелика. Подавляя спазмы, мы отважно отведали по две ложки диковинного варева.
— Хороша тюря, да аппетита что-то нет,— сказал Димка, откладывая ложку.
— Ай ли?— прищурился Трофимов. Моргунов засмеялся.
— Да знаешь, Игнат Трофимович, я как-то летом на Перевальной с непривычки после изюбрятины всю ночь просидел в кустах. А сейчас не лето!
