«пошлепал» — туфли были велики и причмокивали на каждом шагу.
— Я буду читать «Весеннюю любовь», — объявил поэт, когда, стараясь не остаться разутым, поднимался по лестнице.
— Превосходный выбор, — рассеянно отозвалась я. — Что-то новенькое?
— Поэма из красной папки, — нахмурился он.
Тут перед мысленным взором появилась замусоленная папка красно-коричневого цвета, врученная мне в кафе три недели назад. За волнениями последних дней я совершенно забыла о стихах Теодора!
— Конечно, из нее, — состроила восторженный вид.
— Значит, одобряешь? — уточнил он.
— Шутишь? — фальшиво улыбнулась я. — Все стихи очень… милые. И такие… поэтичные.
Что? Поэтичные стихи?! Проклятье, София, ты же будущий специалист по изящной словесности с исключительно богатым словарным запасом! Как можно врать столь несуразно?
— Та метафора к слову «любовь» была абсолютно потрясающей! — выпалила я комплимент, рассчитывая на то, что абсолютно все поэты сыпали метафорами к слову «любовь». Главное, чтобы не попросил уточнить, какая из них вышла особенно удачной. Но он не уточнил и расплылся в довольной улыбке:
— Считаешь?
— Настоящая находка. Талант! — беззвучно похлопала я в ладоши.
Проклятье, что не сделаешь, чтобы не обидеть лучшего друга? Даже начнешь кокетничать, как пустоголовая кукла, лишь бы не задеть тонкой души поэта. А если он узнает, что разбухшая от воды, перемазанная папка какую неделю подряд «досушивается» под кроватью, точно смертельно оскорбится!
Главную звезду вечера встретили с восторгом. Мы вошли в тот момент, когда преподавательница по изящной словесности заканчивала чтение отрывка из классического романа о драконах.
— А теперь приглашаем прочитать замечательные стихи нашего гостя Теодора ди Ланса, — объявила Рита и указала рукой на смущенного поэта, мнущегося на пороге.
Народ дружно оглянулся в нашу сторону, и по гулкому залу разнеслись аплодисменты. Тео засмущался еще сильнее и суетливо засеменил к импровизированной сцене. В середине прохода он вдруг вылетел из туфли и по инерции сделал несколько быстрых шагов.
— Ой! — сконфузился поэт, вернулся за башмаком и только после этого сумел встать перед зрительным залом. — Я прочитаю стихотворение «Весенняя любовь».
Еще пять минут он подробно описывал обстоятельства создания шедевра. Я стояла возле книжных шкафов и следила за приятелем. Теодор ди Ланс, без сомнений, был хорош собой, и благородные девицы слушали его, открыв рты, просто за одухотворенную внешность. Незаметно ко мне приблизился Ленар.
— Благодарю, — пробормотала я. — Ты спас вечер от провала.
— Ты же помнишь, что теперь должна мне?
— Разве ты дашь забыть?
— Кстати, пиджак на нем сидит отвратительно, — вдруг заметил Кристоф.
— Святые угодники, что это? — состроила я изумленный вид. — Вы ревнуете Теодора ди Ланса к своему пиджаку?
И тут Тео приступил к декламированию… Могу заметить только одно — читал он вдохновенно. Когда в середине поэмы он сравнил нижнюю часть женского тела с кормой парусника, только-только спущенного на воду, я почувствовала, что готова сгореть от стыда, будто бы лично выступала перед целым читальным залом слушателей и несла страшнейшую пургу.
— Какая замечательная метафора, — с издевкой промурлыкал мне в ухо Ленар. — Ты была права, он чудовищно талантлив.
— Разве что чудовищно, — не удержалась я.
— Господин ди Ланс не пытался пробовать себя в прозе? — вдруг пробормотал Кристоф, и у меня в голове мигом зазвенели тревожные колокольчики.
— Думаю, тебе следует спросить это у него, — отрезала я.
Наконец бесконечный поток сознания, кое-как втиснутый в рифмованные строки, подошел к концу. Тео благородно раскланялся. Подозреваю, он планировал продлить звездный час и зачитать полное содержание красной папки весенних стихов, но тут со своего стула вскочил Эдон Рауф. Срывающимся голосом он воскликнул:
— Я бы хотел прочитать оду собственного сочинения!
Зал встретил предложение чертежника настороженным молчанием. Он вышел вперед, расправил трясущейся рукой замусоленную бумажку и откашлялся.
— Это проба пера, — объявил он, и я поняла, что складывать рифмы Эдон Рауф бросился от разбитого сердца. — Ода жестокой благородной девице!
— Какой разносторонний господин, — не удержался Ленар. — И прямые чертит, и стихи слагает.
— Спорим, весь институт в шоке, — уклончиво отозвалась я.
Эдон между тем отвел бумажку подальше, поднял руку над головой и завыл, подражая исполнению наставницы Орди:
Ты похожа на равнобедренный треугольник!
Одни прямые линии и острые углы.
Я подумал, что мы будем чертить круги на бумаге.
Но ты заявила, что не готова использовать мой циркуль.
Как, скажи, мне жить, жестокая благородная дева?..
Пока он читал, то ощупывал зрительный зал пытливым взглядом. Не найдя жестокой благородной девы, давшей ему от ворот поворот, с горя уставился на студентку у дверей. Сконфуженная девушка нервно оглядела подруг и опустила голову.
— Мне страшно представить, кого он сравнивает с равнобедренным треугольником, — тихо произнес Ленар.
— Меня больше волнует, что он имел в виду, когда писал о своем циркуле.
Под конец чтений я сбежала из библиотеки за бандеролью с рукописью, а когда вернулась, то обнаружила пустой читальный зал. Участницы литературного клуба расставляли столы со стульями и собирали светильники с магическими камнями.
— А где Тео? — растерянно спросила я у Риты.
— У декана Орди, — кивнула она.
Видимо, наставница желала за стаканчиком хереса поговорить о судьбах поэзии в нашем славном королевстве. В смысле посетовать, что поэтов окружают сплошные бездарности.
Я посмотрела на рукопись в руках. Как все неудачно складывалось!
— А Эдона Рауфа не взяли, сколько он возле них ни крутился, — заметила одна из пятикурсниц. — Он ужасно расстроился. Хороший ведь стишок написал.
— Главное, образный, — не без иронии фыркнула я. Возможно, если в следующий раз чертежник зарифмует хотя бы две строчки, то его точно примут в клуб неоцененных талантов.
Ждать пришлось долго. Боясь пропустить приятеля, я караулила его в холле и страшно нервничала. Сидела на каменном подоконнике и таращилась на длинную лестницу, застеленную красным истоптанным ковром. По позднему часу холл пустовал. Через окошко было видно, что перед парадным входом гостя дожидалась ректорская карета с фонарем на крыше.
Настенные часы показывали начало десятого, я пропустила ужин и перекличку, но дождалась Теодора. Он появился. Вернее, сначала по ступенькам проскакала туфля, а потом едва не скатился хихикающий поэт. Деканский херес явно был крепок, и хмельной приятель не сразу меня заметил.
— София! — воскликнул он. — Я познакомился с Кристофом Ленаром. Мы приятно побеседовали о любовной прозе и ручных драконах. Очень милый и эрудированный человек.
— Милее некуда, — сухо отозвалась я, промолчав, что осталась должна этому «милому» господину, чтоб его разобрало проклятьем икоты. — У меня к тебе личная просьба. Отправишь завтра утром?
Тео забрал протянутую бандероль и присмотрелся к адресу получателя. Рисковать и отправлять книгу через чужие руки напрямую к издателю я побоялась,
