У жениха все сложилось иначе: после смерти собачки жены замминистра умер и сам хозяин, а он женился на вдове и теперь у него другой горизонт.
Вариант 2:
Карлик, играющий на литаврах в оркестре, букет не ловил. Он был уже немолод, и надежд устроить свою жизнь у него не было.
В молодости он был женат на арфистке, крупной, как ее инструмент, но звучала она совсем не арфой, а визжала, как сломанная флейта из ДК. Жизнь их не сложилась из-за несовместимости и отсутствия гармонии.
Дуэт арфы и литавров еще не сочинил ни один композитор.
Букет карлику был ни к чему — он привык жить в тишине, это единственное, что он любил после своих барабанов.
Он поймал букет и решил незаметно перебросить его дальше, но по закону бумеранга букет попал к арфистке. Круг замкнулся, в этом варианте все счастливы, и гроб от Луи Вюиттон остался для другой истории.
Зарецкий (Попытка эмиграции)
В 96-м году выбирали больного Ельцина, шансов у него было мало, вариант, что коммунисты придут всерьез и надолго, брезжил на горизонте. Зарецкий, бизнесмен, торгующий дорогостоящими эмоциями (он продавал произведения искусства и антиквариат), чувствовал задним умом, то есть жопой, что его клиенты при большевиках уедут к другим антикварам в Европу и дальше или поедут на Колыму, где Куинджи и Машков им понадобятся меньше, чем теплые носки.
Сам Зарецкий коммуняк не боялся: он их знал хорошо и был уверен, что с его опытом организации выставок их достижений он не пропадет, но входить еще раз в эту речку-вонючку не хотелось — нынешние клиенты тоже говно, но платят и не воспитывают.
В марте, перед выборами, он пошел в немецкое посольство, заполнил анкету и подал на ПМЖ в Германию как жертва нацизма. Подал и забыл — в памяти остался только один эпизод на собеседовании в немецком консульстве.
Их, человек двадцать, собрали в комнате, где вместе с выходцами из Средней Азии, Молдовы и Украины он слушал инструкции сотрудника консульства — молодого человека, заложившего руки за спину и раскачивающегося с пятки на носок, выкрикивая команды:
– Эмигрант обязан то, обязан это…
Этому типу не хватало только начищенных сапог, пенсне и хлыста. Зарецкому на миг показалось, что перед ним не потомок Вагнера и Гегеля, а внук ветерана рейха, инструктирующего население на оккупированной территории. У Зарецкого подло зазвонил телефон, он поймал взгляд немецкого друга, полный ненависти и презрения. «Почему этот господин с телефоном и пальто за две тысячи у. е. пытается выехать в фатерланд и обирать немецких налогоплательщиков?» — читалось в этом взгляде.
Зарецкий взгляд выдержал и мысленно послал гуманиста далеко-далеко в долины Рейна с членом наперевес. Сдав документы, он обо всем забыл и стал жить в условиях развитой демократии. Ельцина выбрали, голосуя сердцем, а сердце у народа доброе — пожалели пожилого человека: чего менять шило на мыло — так и до веревки к мылу недолго.
Бизнес воспрянул, еще больше стали покупать Айвазовского и Климта, мели все подряд, такой тяги к искусству не было со времен раннего кватроченто. У людей, воспитанных на иллюстрациях в журнале «Огонек», появились деньги, они покупали старых мастеров и особенно салонную живопись XIX века: пейзажики с домиками и коровками на горизонте.
Аукционы и антикварные салоны собирали толпы людей, хватающих все подряд, дела шли хорошо, и тут грянул миллениум, в тот год все сошли с ума: одни ждали конца света, другие — Золотой век, не понимая, что все уже случилось и у тех, и у других.
31 декабря в почтовом ящике Зарецкий нашел письмо из немецкого посольства, где торжественно и официально сообщалось, что правительство Германии принимает Зарецкого и его семью на ПМЖ.
Жена, прочитав письмо из посольства, стала склонять Зарецкого покинуть родину ради детей. Их было двое: девочка, студентка МГУ, не желавшая ездить на «девятке» на учебу, и сын семи лет, малолетний рокер, слушающий гитарные рифы Д. Хендрикса и Ван Халена. Мама желала ему добра, водила его в театры и на выставки, где он вежливо молчал, слушая плейер на «Щелкунчике». В Большом театре он пукнул так, что балерина сбилась с ноги, и его больше не водили из-за полного отсутствия интереса к святому искусству.
Последней каплей стало посещение ТЮЗа, где давали «Незнайку», хит сезона. Мальчик так смеялся над противными дядьками и тетками, притворяющимися детьми, так визжал и хрюкал, потеряв всякий стыд, что его вернули к Симпсонам с Бивисом и Батхедом. Зарецкий подсовывал наследнику своих любимых Жюль Вернов и Куперов, а сынок шпилил в «Коптрстрайк», шарил по порносайтам в рискованных чатах, разговаривал с людьми, используя не язык Пушкина и Гоголя, а слова, которые приличные дети не употребляют. Вот такого мальчика мама хотела увезти в Германию и дать ему классическое образование в закрытой школе, где ему выбьют из головы этот мусор с немецкой основательностью.
К октябрю формальности завершились, и семья Зарецких двинулась на тучные германские нивы. Дочь не поехала, отказалась менять Москву на провинциальный Штутгарт, где ей делать, как она считала, нечего. Зарецкий-папа тоже так считал, но жена настаивала: надо иметь открытую дверь на Запад, если на родине станет невмоготу.
Зарецкий помнил семидесятые, когда люди уезжали навсегда, как на смерть, — сколько раз он провожал в Шереметьеве семьи друзей и наблюдал это отчаяние, но сейчас все было буднично, без надрыва, пограничник пожелал счастливого пути без ненависти и интереса. Всего десять лет прошло, а все стало другим.
В городе Карлсруэ, где находился центр временного содержания приезжающих на ПМЖ, Зарецкий поселил семью в отель и поехал оформлять документы.
Центр представлял собой огромную территорию, как пионерлагерь завода-орденоносца с корпусами А, В, С, D. Весь центр окружал забор, на входе была охрана, население центра — люди всех цветов и рас, отдыхающие в ожидании документов на проживание в ФРГ.
Весь этот интернационал бродил по двору, сидел на корточках и стоял в бесконечных очередях за всем: за талонами на еду, телефонными карточками, сигаретами и туалетной бумагой.
Зарецкий прошел в офис, где чиновник, вынужденный говорить на всех языках мира, дал ему ваучер на комнату в блоке D и отправил на склад получать постельное белье и предметы первой и второй необходимости. Зарецкий прошел сквозь строй людей и получил все с инструкцией по применению на всех языках, в том числе правила пользования зубочисткой и туалетной бумагой.
Нагруженный инвентарем, он пришел в блок D, постучал в комнату 2Е, ему открыла ветхая, но милая старушка и пригласила пройти. Зарецкий бросил свой скарб на двухъярусную кровать и сел на металлический стул — больше мебели не наблюдалось, удобства в блоке были на две семьи. Зарецкому как-то расхотелось справлять нужду в присутствии бабушки. Бабушка оказалась профессором из Ленинграда, она приехала с дочерью и внучкой искать лучшей доли, неудобства ее не смущали: она пережила блокаду, съела двух своих любимых котов и канарейку и была готова ко всему. Она утешила Зарецкого, что это всего несколько дней, а потом будет отдельная комната, даже с кухней на курсах по изучению языка в месте временного пребывания.
Зарецкий уехал в отель к своей семье и за ужином выпил больше обычного, сраженный горестной картиной исхода на общих основаниях.
На следующий день они поехали в Баден-Баден, где среди буржуазной роскоши провели день, полный неги и беззаботного веселья. Зарецкий даже зашел в старое казино, где Федор Михайлович проиграл зимнее пальто своей жены. Он даже поставил пару раз, но судьба Достоевского ему не грозила — его жена пальто не носила, а на шубу он играть не стал, жаба задушила.
Утром, приказав всем одеться поскромнее, он повез свою семью на собеседование, они получили документы и направление в деревню — для проживания и приобщения к языку Шиллера и Гете.
Сговорившись на вокзале с пакистанцем, хозяином «Мерседеса»-такси, они двинулись к месту дислокации. Пятичасовой путь в чуде немецкого автопрома по просторам Германии утомил однообразием спланированного и ухоженного немецкого рая.
Пунктом назначения оказался маленький городок, тысяч на пять, сонный и благостный, весь в цветах и с запахом навоза, удобряющего цветочные грядки. За вокзалом, в зоне отчуждения, стоял двухэтажный барак, где в маленьких комнатках-блоках со всеми удобствами располагались искатели счастья. Они стояли на террасе и во дворе, наблюдая за странными пассажирами на роскошном авто.
Жена Зарецкого, увидев это великолепие, отказывалась выходить из машины и начинать жизнь вместе с братьями пяти континентов, отгороженных от немецких налогоплательщиков металлической сеткой и овчарками.
Зарецкий предвидел такую реакцию собственной жены и успокоил ее: они здесь не останутся, но формальности надо соблюсти.
