Итак.
Ватутин уезжает из Кремля в Генштаб для скорейшей отправки в войска давно вожделенной военными директивы о возможном германском нападении.
Через некоторое время выходят из сталинского кабинета Тимошенко и Жуков. Далее Жуков описывает свои размышления в машине, едущей по ночной Москве. О том, что не всё сделано. И, хотя уломать Сталина всё же удалось, но директива может просто не успеть попасть в войска.
Это, повторю, следует из описания им своих мыслей в машине. Я почему делаю на этом упор? Потому что фраза «…Доехали мы с С.К.Тимошенко до подъезда наркомата молча…» прозвучит после этих его размышлений.
Таким именно образом выстроил Жуков описание этого драматичнейшего эпизода в советской истории.
Именно так.
Именно, пока он и Тимошенко едут в машине, «…Директива, которую В ТОТ МОМЕНТ (выделено мной — В.Ч.) передавал Генеральный штаб в округа, могла запоздать и даже не дойти до тех, кто завтра утром должен встретиться лицом к лицу с врагом…»
Это, заметим, уже второе упоминание о том, что директива была передана сразу же, как только было дано согласие Сталина.
Обратите внимание на такой вот литературный нюанс.
Вернёмся на шаг назад. Вот все они ещё находятся в кабинете Сталина.
«…С этой директивой Н.Ф.Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота…»
И лишь после этих слов маршал Жуков описывает, что они выходят от Сталина и едут в наркомат. Переживая в машине то, что директива может запоздать.
Этими словами Жуков прямо связывает факт передачи директивы с Ватутиным. И то, что здесь же (они ещё не вышли от Сталина) окончательно говорится о том, когда именно она была окончательно передана, отделяет как бы Жукова и Тимошенко от дальнейшей судьбы этого документа. Я согласен, что это неочевидный, чисто литературно обозначенный вывод. Но ощущение от прочитанного остаётся именно таким.
Думаю, что не ошибусь, если предположу, что именно такого впечатления добивался тот, кто и применил этот приём.
Возвращаемся в машину, летящую сейчас по ночной Москве в Наркомат обороны. И добавим сюда размышления Жукова о том, что передаваемая В ТОТ МОМЕНТ директива может не успеть…
Иными словами, мы с вами видим в изображении Жукова следующую картину. Военное руководство сделало всё, что от них зависело. Директива (не по их вине) была утверждена Сталиным СЛИШКОМ ПОЗДНО. И, хотя, пока они едут в машине в наркомат, директива передаётся уже в войска, она может запоздать.
Перечитайте этот эпизод.
Я думаю, что нигде ничего не сказал сверх того, что сказал маршал Жуков.
Дальнейшее известно.
Я открываю первый том сборника «Приказы народного комиссара обороны СССР (1937–1945)» [6] и читаю документ номер 121. Эта та самая директива, текст которой привёл в своих воспоминаниях маршал Жуков.
Читаю скорбные слова, приведённые в примечаниях к ней.
…Передача директивы в округа была закончена Генеральным штабом в 0 ч 30 мин 22 июня 1941 г. Директива не успела дойти до многих соединений и частей или дошла, когда уже началась война…[7]
Кстати, вот вам одно из многих подтверждений того, что жуковское описание этих событий является краеугольным основанием исторических знаний о начале войны.
Но вернёмся к изложению маршала Жукова.
Есть в нём одна странность, трудноуловимая на первый взгляд.
Достаточно подробно рассказывая о событиях того судьбоносного вечера, он нигде не упоминает о времени, когда они происходили. О времени в самом примитивном понимании этого слова. О часах и минутах.
Описание вечерних и ночных событий 21 июня 1941 года он начинает со звонка генерала Пуркаева. То есть, с этого звонка пошёл в его изложении отсчёт неумолимо надвигавшихся событий.
Логично было бы ожидать от него указания на время, когда позвонил ему Пуркаев. Особенно учитывая, что рассказ ведёт военный человек, хорошо понимающий цену точного знания времени события. К тому же, говоря о факте, с которого он и начинает свой рассказ.
Вот ведь, звонок Кирпоноса о втором перебежчике он обозначил по времени относительно точно — около 24 часов. И свой последующий звонок Сталину в 00.30, он назвал тоже точно.
Но помилуйте. Время, названное им, относится к событиям более поздним, не имевшим уже отношения к самому главному, ко времени принятия решения о направлении в войска директивы. Иными словами, для событий достаточно второстепенных он время указывает. Для событий наиважнейших слов о времени у него не находится.
Вот смотрите.
Ему звонит генерал Пуркаев.
Когда?
Жуков пишет: «вечером 21 июня».
Однако, вечер, это может быть — 17 часов. Это может быть — 23 часа.
Так когда?
Молчание.
Обычная невнимательность автора?
Но автор — человек военный и понимает, повторю, цену точного знания времени события…
Ну, хорошо. Давайте допустим, что это я так злопыхательски придираюсь к автору мемуаров.
Читаем дальше. Жуков звонит Сталину. Сталин велит приехать через 45 минут.
Нет, это что-то уже совсем невероятное. Через сколько минут им надо приехать, Жуков помнит и передаёт с точностью. Но вот, во сколько он и Тимошенко приехали к Сталину, он не указывает снова. Получается, что опять где-то в том же самом диапазоне, между 17.00 и 23.00.
Дальше.
Ватутин выскакивает из кабинета Сталина и летит передавать директиву.
Вопрос тот же. Скучный.
Сколько в этот момент показывали часы? Большая стрелка и маленькая стрелка.
Снова — молчание.
Тимошенко и Жуков выходят из кабинета Сталина.
В котором часу?
Неизвестно.
Едут в наркомат.
Приезжают.
Когда?
Теперь Жуков, наконец, отвечает.
«…Давно стемнело. Заканчивался день 21 июня. Доехали мы с С.К.Тимошенко до подъезда наркомата молча, но я чувствовал, что и наркома обуревают те же тревожные мысли. Выйдя из машины, мы договорились через десять минут встретиться в его служебном кабинете…»
Такой вот ответ.
Стемнело. Давно. И день заканчивался.
День, вообще-то заканчивается, строго говоря, около 24 часов.
Правда, и про 23 часа можно сказать так же. И про 22 часа.
Если говорить применительно к чисто литературным вздохам под луной.
И только после звонка генерала Кирпоноса мы начинаем, наконец, ориентироваться в точном времени событий. С 24 часов.
Поэтому задам я ещё один вопрос.
А вам не кажется, что великий полководец, рассказывая о вечере 21 июня 1941 года, умышленно не стал давать к рассказанному абсолютно никакой, даже приблизительной, привязки по времени?
Вопрос не так мелок, как может показаться на первый взгляд. Потому что, напомню ещё раз о том, что мемуары Жукова лежат в основе представлений современной исторической науки о начале Великой Отечественной войны.
Так в чём же дело?
Вы можете, конечно, ответить автору. Ну и что? Зачем это надо было Жукову — темнить со временем происходивших событий?
В том-то и дело, что причина для этого была.
Веская причина.
Честно говоря, я более веской себе и не представляю.
В 1969 году, когда впервые были изданы воспоминания Жукова, и уж, конечно, во время их написания, шансов у читателей узнать о каких-то подробностях того времени не было вообще. Так же молча подразумевалось, что этих шансов у них, конечно же, никогда и не будет.
Поэтому написанное проверить будет невозможно. Так же невозможно будет восстановить и то, о чём тогда так тщательно умалчивалось.
Но вот прошло время. Документов, конечно же, и сейчас кот наплакал. Но всё же появилось кое-что. Иногда совсем неожиданное кое-то.
И невероятно интересное.
Я имею в виду опубликованные записи личного секретаря Сталина — Поскрёбышева, которые обычно именуют «Журналами записи лиц, принятых И.В.Сталиным».
Смотрим записи за июнь 1941 года.
21 июня.
Жуков был в кабинете Сталина в этот день один раз.
Согласно этим записям, вошёл он в двери этого кабинета в 20 часов 50 минут.
Теперь мы с вами можем установить это совершенно точно.
Таким образом, можно реконструировать и время звонка Жукова Сталину. А через него — и время звонка Жукову генерала Пуркаева. Поскольку Сталин приказал ему приехать через 45 минут, то звонил Жукову Пуркаев самое позднее где-то в 20.00–20.05. Но никак не позднее, потому что к Сталину обычно по его вызову не опаздывали.
Итак, мы с вами можем установить более-менее точно время, с которого Жуков начинает описание событий вечера 21 июня 1941 года.
Примерно 20 часов. Но не позднее.
Вышел Жуков из кабинета Сталина (опять же по записям в том же самом журнале) в 22 часа 20 минут.
