Мне кажется, что начинает теперь проясняться также и причина, по которой в воспоминаниях Жукова наблюдается туман по поводу точного времени событий.
Я думаю, что создан он специально. Чтобы у читателя не возникло неудобных для военных вопросов.
А именно.
Почему директива отправлялась в войска так долго?
Жукову не нужно было, чтобы стало известно время их выхода от Сталина — 22.20. По той же причине его не устраивало точное знание читателем времени передачи директивы военным морякам — примерно 23 часа.
Потому что, если морякам с 23 часов хватило времени на приведение флота в полную боевую готовность до начала немецкого нападения, то почему точно такого же времени не хватило руководству Народного комиссариата обороны?
И что это за странность такая?
В 23 часа Жуков в запарке черкает что-то на листах шифроблокнота (вспомним, что объём директивы примерно полстраницы формата А4). А закончили передачу директивы в приграничные округа (их было всего пять) аж в половине первого ночи.
ПОЛТОРА ЧАСА как минимум (вообще-то получается, конечно, больше — около двух часов, учитывая, что вышли они от Сталина в 22.20) — и это время, затраченное Генштабом на отправку директивы невообразимой важности.
На действие, носящее чисто технический характер.
Вот всех этих опасных недоумений и этих ненужных сравнений и не хотел Жуков, когда промолчал о точном времени событий, происходивших вечером 21 июня 1941 года.
Именно поэтому относительно точное время в его рассказе появляется только со звонка Кирпоноса — около 24 часов. Иными словами, в его описании время проявляется на поверхности поближе к моменту, когда и была отправлена в округа директива.
Потому что вопросы эти были для него действительно очень неудобны.
Сравните ещё раз его действия с действиями военно-морского командования.
Кузнецов звонит на Балтфлот и уже через две минуты там объявлена готовность номер 1.
Другое дело, что фактически в этой готовности оказались его подразделения позже, но это и естественно, поскольку от момента отдачи приказа до момента его исполнения проходит определённое время. И всё равно, в действительной готовности флот оказался до немецкого нападения.
Это же касается и других флотов.
Ну, хорошо — связь с войсками в округах плохая (хотя это тоже — вопрос к военному командованию), но это в войсках.
Это в войсках.
А в Москве?
Вы что-нибудь понимаете?
Полтора — два часа. И это время, необходимое для того, чтобы только ОТПРАВИТЬ из Генштаба документ четвертушечного объёма…
Вот вы, тот, кто читает сейчас эти строки, вернитесь снова в свой виртуальный маршальский мундир. Вы что-нибудь понимаете?
Вы день за днём, рискуя жизнью, требуете у тупого тирана — ВОЙНА НА ПОРОГЕ, надо поднимать по тревоге войска. И вот вы смогли совершить чудо и уломать наконец упрямую скотину. И когда! Всего за несколько часов до германского нападения…
Вы, наконец, можете действовать. Но время, по вашему же признанию, почти вышло, и вы можете не успеть. Поэтому, действовать приходится в тот самый момент, когда каждая секунда на счету.
Так действуйте, чёрт бы вас побрал!
Сколько надо времени, чтобы дойти (медленно дойти, не добежать) до другой комнаты, или перейти на другой этаж, где размещается узел связи?
Не два часа, во всяком случае.
Ах да, требуется ещё директиву зашифровать.
Нам ведь с вами адмиралы не указ — это они могут позволить себе звонить по телефону. Поскольку они заранее отработали особые сигналы по степеням готовности, и в критический момент им достаточно всего нескольких слов по телефону.
Вы этого почему-то не сделали, но сейчас вас о причинах этого никто не спрашивает.
Ладно, отдаём шифровальщику. Выразительно смотрим ему в глаза, потом — демонстративно на часы.
Можно ещё для усиления драматизма положить перед собой на стол свой табельный пистолет. «Вне всякой очереди…»
Ждём.
Сколько надо времени на то, чтобы зашифровать текст такого объёма?
Не специалист, не знаю.
Но не два же часа?
Давайте на этом остановимся и переведём дух.
Снимайте свой маршальский мундир. Поговорим.
Нас всё время настойчиво убеждали в том, что не хотел приводить в готовность войска Сталин. А военное командование, напротив, всячески старалось убедить его в необходимости и неотложности этой меры.
И вот, один из главных свидетелей этого самого невыносимого положения, Маршал Советского Союза Г.К.Жуков, подробно и художественно рассказавший широкой публике об упрямстве и ошибках в этом вопросе Сталина, предлагает вниманию читателя свою собственную поведенческую реакцию в ситуации, когда упрямство и глупость Сталина удалось преодолеть. И всё, наконец, стало зависеть только от действий военного командования.
И что же мы видим?
А видим мы ситуацию, до невозможности странную. Абсурдную целиком и полностью.
Именно военное командование в этой ситуации явно НЕ ТОРОПИТСЯ передавать в войска приказ о боевой готовности.
Обратите внимание на то обстоятельство, что поведение людей в той или иной ситуации обычно красноречивее их собственных уверений в их намерениях.
Тем более, уверений задним числом, через многие годы. Когда свидетелей их тогдашних действий (или, тем более, настроений) либо нет уже в живых. Либо этим свидетелям надёжно заткнут рот. И не кем-нибудь, а властью. Всей её мощью.
Вспомним также о том, что уверения эти замешаны на умолчаниях (время событий вечера 21 июня) и даже прямой лжи (поездка к Сталину, а потом обратно в Генштаб Ватутина).
Так вот. Поведение это кажется странным и абсурдным только с точки зрения системы изложенных ими самими уверений в их собственной прозорливости. Прозорливости, которой противостоял Сталин.
Но если мы попробуем допустить, что были они в этих уверениях, мягко говоря, не совсем правдивы, то поведенческая реакция военного командования становится вполне объяснимой.
Наблюдая за всей этой ситуацией с отправкой в войска директивы, невозможно не прийти к выводу, что скорость отправки этого документа никого из военного руководства совершенно тогда не тревожила. Во всяком случае, не до такой степени: жизнь или смерть. Секунды или минуты.
Ничего не хочу говорить снова по поводу правдивости некоторых мест воспоминаний Жукова. Однако, очень похоже на то, что он, «вспомнив» Ватутина, пытался интерпретировать события таким образом, что они с Тимошенко были тогда за немедленную тревогу.
Помечтал, так сказать, в 60-е годы о том, как бы он действовал, если бы считал нападение немцев в ночь на 22 июня неизбежным.
А на самом деле создаётся такое отчётливое впечатление, что делал он это тогда (отправка директивы) неохотно. Против своей собственной воли.
Под нажимом сверху.
Тогда что же из этого следует?
Давайте уж тогда думать до конца и без оглядки на привычные гладко струганные объяснения.
Отсюда и выходит, что это не они уговаривали Сталина отдать приказ о боевой готовности войск.
Впечатление остаётся совсем другое…
Такое впечатление, что, наоборот, это Сталин толкал их на приведение в готовность войск приграничных округов. Чему они неявно для него, но сопротивлялись.
Во всяком случае, чудовищную по времени задержку с отправлением директивы в приграничные округа вполне логично можно объяснить именно этим обстоятельством.
Тем более, что, признаюсь, рассказал я вам всё ещё не всё.
Более того.
Далеко ещё и не самое важное в странностях этой самой загадочной ночи.
Поэтому, если вы думаете, что заголовок настоящей статьи имеет в виду ложь позднейших мемуаристов, то вы ошибаетесь.
Дело в том, что пока Жуков солгал только лишь своим читателям. То есть нам с вами.
То, как он солгал Сталину, я пока ещё и не затрагивал.
Пора, я думаю, рассказать и об этом.
* * *
Но зададимся сначала вопросом.
А лгал ли вообще когда-нибудь и кто-нибудь Сталину? И как он поступал с теми, кого он ловил на вранье?
Общеизвестно мнение, что Сталиным было тогда пронизано всё. И во всё он влезал до самых мельчайших мелочей. Поэтому, с одной стороны, все были скованы в своей инициативе и не могли даже шелохнуться без сталинского соизволения. А с другой, это подразумевало то, что солгать ему было невозможно. Поскольку он знал всё.
Мнение, повторю, очень популярное. Но должен признать, совершенно фантастическое. Выработанное долгой и тщательной обработкой массового сознания.
Я приведу всего два примера, связанных с одним и тем же лицом. Бесстрашным борцом с тоталитаризмом, не до конца оцененным пока ещё прогрессивным человечеством. Речь пойдёт о главном маршале авиации Жигареве.
Главный маршал авиации А.Е.Голованов в своих воспоминания рассказал о том, как сам он явился свидетелем эпизодов поистине удивительных.
