Но, несмотря на горячие объятия в ночи, забеременеть не удавалось…
София с отчаяньем чувствовала, что муж отдаляется, у него свои заботы, заслоняющие тягу в ее опочивальню. А той самой связи все не было. Неужели она бесплодна?! Старая нянька твердила, что нет, но можно ли быть уверенной?
Фиораванти
Иван Васильевич чувствовал себя виновным в смерти митрополита Филиппа, пусть не прямо, но виновным.
Еще в начале апреля в воскресенье в ночь вдруг полыхнуло в Кремле у церкви Рождества Богородицы, давней, построенной еще женой Дмитрия Донского княгиней Евдокией. Но разве огонь спрашивает, кто и когда строил? Нет, он пожирает все, что может гореть, не разбирая, церкви то, хоромы или избы в посаде.
София навсегда запомнила этот ужас гудящего пламени, людских криков и паники. Большинство пожаров начинаются ночью, оттого они еще страшней.
В Кремле горело сильно – и боярские хоромы, и церкви, и амбары, занялись даже митрополичьи палаты. Князь никогда не оставался в стороне, если Москва горела, он не щадил ни себя, ни своих людей. Толково распоряжался, сам брал багор, чтобы рядом с дружинниками и дворовыми растаскивать загоревшееся строение. Иного выхода не было – воды из Москвы-реки, чтобы потушить большой пожар, не натаскаешь. Конечно, лили и воду, но главным было – не пустить огонь дальше. Ради этого и раскидывали по бревнышку то, что огонь успел зацепить.
На сей раз княжеский дворец спасти успели, а вот житные дворы его и всей Москвы выгорели дотла, сгорел двор князя Бориса Васильевича, пострадали верхи крепостных башен, но самое страшное – огонь начисто спалил митрополичий двор! Митрополит Филипп остался бездомным, в его покоях сгорело много святынь!
Самого митрополита, когда занялось, увезли из Москвы, как и княгинь, и домочадцев государя. Филипп вернулся на пепелище только утром, увидел погибель всего дорогого сердцу, не выдержал и долго лежал ничком в Успенском соборе. Не злато и серебро жалел, а святыни, узрев в пожаре гнев Божий.
Напрасно успокаивал великий князь, обещая и палаты каменные взамен сгоревших деревянных отстроить, и всего, что пропало, из своих запасов дать, и многим другим помочь, что понадобится, например на иконописцев денег дать… И без того больной митрополит вовсе слег, просил у князя об одном: отпустить его в монастырь, чтобы успеть причаститься и собороваться. Но Иван Васильевич испугался, что не успеют довезти в Троице-Сергиеву обитель, приказал доставить на подворье Троице-Сергиева монастыря в Кремле, где тот и скончался.
Наверное, князь жалел, что не отпустил митрополита из Москвы в обитель раньше, был бы Филипп жив. Но сделанного не воротишь. А по Москве расползся слух, что митрополит о том жалел перед смертью, что не воспротивился женитьбе государя на Римлянке. Это она навлекла беду на Москву, она виновата. Словно Москва до Софии не горела, словно ее присутствие высекло искру, от которой занялась церковь Рождества Богородицы.
Иван Васильевич не слушал эти глупости, но осадок все равно остался.
Особенно когда выяснилось, что митрополит долгие годы носил на теле под рясой вериги – тяжелые цепи, о чем никто не догадывался! Обнаружили только когда стали готовить тело к погребению. Это известие потрясло Москву, государь приказал повесить вериги над гробницей умершего митрополита, к ним тут же стали стекаться верующие, чтобы поклониться такому необычному святителю.
Любое упоминание о его недовольстве женитьбой великого князя и о Римлянке вызывало волну недовольства Софией, даже если та не давала никакого повода. Анна Васильевна подсказала, как вести себя с мужем, чтобы завоевать его расположение, но ей и в голову не пришло, что Софии нужно помочь завоевать расположение верующих в самой Москве. Не нашлось рядом умного человека, который посоветовал бы почтить память митрополита не дома перед своим киотом, не в дворовой церкви, куда хоть десять раз в день незаметно ходи через длинные сени (потому она звалась «на Сенях»), а прилюдно в Успенском соборе. Софии пасть бы ничком перед могилой митрополита, оплакать его смерть искренне, несмотря на его нелюбовь, повиниться, что была неучтива, не желала ума набираться с его помощью, попросить у святителя духовной помощи даже теперь, а она продолжала сомневаться в словах Филиппа, не простила ему несогласия с женитьбой Ивана Васильевича.
Была ли вина митрополита в том, что не сумел помочь Софии? Наверное, ведь в противостоянии всегда две стороны. Но и сама София шагу навстречу не сделала.
Не сделала она и полшажка навстречу другому своему противнику – младшему великому князю Ивану Молодому. С пасынком не сложилось с первого взгляда. Еще во время венчания в Успенском соборе Иван Молодой смотрел ревниво и недружелюбно, да и как радоваться появлению рядом с отцом Римлянки, которая могла завоевать любовь великого князя и лишить таковой его сына? Дети, даже повзрослевшие, всегда ревнуют своих отцов к мачехам.
На словах Иван Васильевич назвал сына соправителем рано, всем твердил, что Иван Молодой наследник и престола, и дел его. Все привыкли, даже братья великого князя, дядья Ивана Молодого: два Андрея Васильевича, Большой и Младший, и Борис Васильевич. Обижены были на старшего брата-государя, но волю его признавали, тоже звали племянника будущим правителем Московии. Но слова словами, и даже дела у Ивана Молодого были, заменял он отца, когда тот из Москвы уезжал, а вот грамотой своей Иван Васильевич сына пока соправителем не назвал. Почему?
Великий князь считал, что ни к чему это, а Ивану Молодому недруги Софиины с первого дня в уши нашептывать стали, мол, это все она, Римлянка, виной, она, змеюка подколодная, великого князя околдовала и как только сына родит, так и назовет ее щенка государь соправителем.
Но Софиины недруги зря волновались – не только сына, и дочери-то у великой княгини все не было. Беда бедой, другие в ее возрасте дочерей-невест имеют, когда Иван Молодой родился, его матери пятнадцать лет было, а Софии уже двадцать семь… Ее подруги римские и морейские в тринадцать-четырнадцать замуж выходили и к двадцати семи уже внуков ждали. Кто бы ведал, как это тяжко – каждый месяц убеждаться, что неплодна. Великая княгиня Мария Ярославна уже косилась, не корила, но спрашивала все чаще. Конечно, княгине-матери прислуживающие Софии девки исправно доносили о том, что «опять ничего». Однажды Мария Ярославна осторожно завела разговор о том, не было ли в роду у Софии бесплодных. У кого из родственниц сколько детей?
София называла своих братьев и сестру, своих дядьев и теток, своих двоюродных братьев и сестер. Мария Ярославна со вздохом кивала:
