Но и за письменным столом Олеша не мог сосредоточиться на работе: «Пишу эти строки в Одессе, куда приехал отдыхать от безделья … когда работа удается, усидеть на месте трудно. Странная неусидчивость заставляет встать и направиться на поиски еды, или к крану, напиться воды, или просто поговорить с кем-нибудь. … Наступает уныние, которое нельзя изменить ничем. Страница перечеркивается, берется новый лист и в правом углу пишется в десятый раз за сегодняшний день цифра 1.»[124] Олеша, конечно же, пытался найти причину, которая «мешала» ему работать, препятствие, мешавшее прийти вдохновению. Олеша искал это препятствие в мелочах: беда, оказывается, в том, что он пишет стоя, а не сидя[125], виноватой оказывается пишущая машинка, которую «тяжело» передвигать, «скорее надоедает, скорее чувствуешь желание отдохнуть.»[126] Разумеется, Олеша понимал, что это лишь самообман. Он понимал, что болен творческим бессилием, но причину «болезни» найти не мог: «Моя деятельность сводится сейчас к тому, что в течении дня я заношу на бумагу две-три строчки размышлений … эта деятельность… составляет по величине не больше, чем, скажем, записки Толстого не то что в дневниках, а в той маленькой книжечке, которую он прятал от жены. А где же моя «Анна», мое «Война и мир», мое «Воскресенье» и т. д. Надо все это обдумать и сделать выводы»[127]. И за этими грустными размышлениями следует строчка, на мой взгляд, объясняющая все: «Только что ел пломбир»[128]. Вот он, ответ! Олеша был не способен сконцентрироваться на работе и отказаться ради нее даже от небольшого удовольствия. Он сам назвал свое состояние «болезнью», с которой нельзя писать[129]. И тем не менее он писал и писал просто для того, чтобы оправдаться перед самим собой, чтоб доказать самому себе, что его творения все-таки литература, что он все-таки писатель. А он писал как посредственный журналист, работающий в многотиражке. Видимо, ему было стыдно за свои произведения, оттого-то даже вещей, написанных на журналистском уровне, у него мало. Настоящее творчество Олеши в последние годы ограничивалось лишь чудными метафорами.
III. Индуцированная пассионарность
Итак, мы пришли к выводу, что дар Олеши не был полноценным, ибо его талант не опирался на повышенную пассионорность. Но возникает закономерный вопрос: почему тогда творения Олеши не ограничиваются калейдоскопом метафор, отдельными удачными фрагментами (вроде уже упомянутого мною эпизода с покупкой торта, вошедшего в «Ни дня без строчки») и «балластом», т. е. статьями, очерками и дневниками? Почему «Зависть» и «Трех толстяков» не постигла участь «Нищего» и «Смерти Занда»? И почему, наконец, почти все лучшие произведения Олеши были написаны в период 1924–1931 годов? Этот «золотой период» Олеши не только поставил бы под сомнение нашу концепцию, но и вошел бы в противоречие с законом сохранения энергии, если бы не было открыто и описано явление пассионарной индукции. Пассионарная индукция — это «изменение настроения и поведения людей в присутствии более пассионарных личностей. Пассионариям удается навязать окружающим свои поведенческие установки, сообщив им повышенную активность и энтузиазм, которые от природы этим людям не присущи. Они начинают вести себя так, как если бы они были пассионарны, но, как только достаточное расстояние отделяет их от пассионариев, они обретают свой природный поведенческий и психический облик.[130]». Явление пассионарной индукции — одно из основополагающих в учении о пассионарности и в пассионарной теории этногенеза. Пассионарная индукция «пронизывает все этнические процессы, будучи основой всех массовых движений людей, инициаторами которых являются пассионариии, увлекающие за собой менее пассионарных людей. Таковы политические движения, крупные миграции, религиозные ереси и т. д.»[131]Примерам пассионарной индукции нет числа, наиболее яркими являются, конечно же, военные подвиги: Суворова под Кинбурном и в швейцарском походе, Наполеона при Лоди и Арколе, Раевского под Солтановкой и подвиги многих безвестных солдат, первыми бросавшихся в бой и увлекавших за собой своих товарищей. Немало примеров пассионарной индукции связано с выступлениями известных ораторов, порой доводивших своих слушателей до исступления. И что интересно, речи этих ораторов, к примеру, знаменитая речь Ф.М. Достоевского, произнесенная 8 июля 1880 года на заседании общества любителей российской словесности, при чтении не производит того впечатления, которое она произвела на слушателей. Следовательно, в успехе речи решающую роль сыграло личное присутствие Достоевского. Еще более интересный пример — выступления И.В. Сталина. Считается, что Сталин никогда не был хорошим оратором. Его речи, как правило, банальны и малоинтересны, однако по свидетельству К.И. Чуковского[132], которого трудно заподозрить в сталинизме, не только речи Сталина, но даже само его появление вызывало реакцию, которую обычно называют «массовым психозом» — явление, не объяснимое одним лишь страхом.
Итак, если пассионарный воин может заставить своих товарищей забыть о страхе смерти, пассионарный политик — об убеждениях и первоочередных делах, то, логично предположить, что пассионарный литератор может невольно «ввести» пассионарность своему коллеге. И заиграет талант всеми красками, и будет создан новый оригинальный рассказ, роман или пьеса. Увы. Такой эффект не будет продолжительным, ибо для долгой творческой жизни нужна собственная пассионарность, но и этого эффекта хватило на то, чтобы русская литература стала богаче на одного талантливого писателя.
Но кто из знакомых Олеши мог произвести пассионарную индукцию? Вспомним коллектив «четвертой полосы»» «Гудка»: Катаев, Ильф, Петров, Булгаков — все они были не только талантливы, но и пассионарны. Следовательно, пассионарное напряжение консорции (в данном случае коллектива «четвертой полосы») было достаточно велико, и Олеша, так или иначе, должен был подчиниться общему ритму. Впрочем, еще важнее то, что Олеша некоторое время жил под одной крышей с В. Катаевым, а затем с Ильфом. Жили Олеша и Ильф в печатном отделении типографии (в Москве был тогда жилищный кризис). Позднее они перебрались в Сретенский переулок, где поселились в каком-то флигельке. В это время были написаны и «Зависть», и «Три толстяка», и несколько отличных рассказов. Кроме того, Олеша был дружен с Багрицким и, главное, с Маяковским, ярко выраженным пассионарием. Пассионарная индукция Маяковского описана не раз. Сам Олеша писал: «Его [Маяковского — С.Б.] появление электризовало нас. Мы чувствовали приподнятость.»[133]
В конце 1920-х Олеша был самым популярным автором «Гудка» (см. свидетельства В. Катаева[134], М. Штиха[135], И. Овчинникова[136] и одним из самых знаменитых писателей. А ведь литературная жизнь в 1920-е отнюдь не была бедна. Пожалуй, это был один из самых интересных периодов в истории русской литературы. Государство еще не протянуло к ней свою железную лапу, а оголтелые рапповцы и лефовцы не были так страшны, и диспуты между литературными объединениями только добавляли «перца» литературной жизни. Напомню, что в двадцатые годы работали Булгаков и Платонов, Ахматова и Пастернак, Зощенко и Бабель, Лавренёв и Багрицкий, Ильф и Петров, Заболоцкий и Хармс, Горький, уже писавший «Самгина», и Шолохов, работавший над «Тихим Доном» (или же, как считает А.И. Солженицын, уже присвоивший его). И Олеша сумел прославиться на таком фоне! Но вот переехал на другую квартиру Ильф. Застрелился Маяковский. Обострилась болезнь Багрицкого (впрочем, Олеша разошелся с ним еще раньше). Отдалился делавший карьеру Катаев. Покинул «Гудок» Булгаков. А без дополнительной пассионарности талант Олеши был бессилен. О том, что произошло в дальнейшем, я уже писал. Пьесы, повести, рассказы оставались недописанными, а сам Олеша стал чувствовать себя стариком (в тридцать с небольшим лет!) Тогда же у Олеши появилась тема молодости, с которой он связывал свои писательские и журналистские успехи. Воспоминания об утраченной молодости пронизывают почти все его произведения от дневниковых записей до печально знаменитой речи на I съезде советских писателей. И дело тут не столько в молодости, сколько в том, что с ней у Олеши был связан период настоящей творческой деятельности, которая стала возможна благодаря индуцированной пассионарности.
IV. Зависть
Попробуем рассмотреть некоторые проявления пассионарности Олеши, ведь пассионарность в той или иной степени присуща каждому человеку. Правда, у Олеши, как и у большинства людей, пассионарность не была повышенной и уравновешивалась инстинктом самосохранения, но это не значит, что мы не можем изучать ее проявлений. Каков был модус пассионарности Олеши? Властолюбие Наполеона, одержимость протопопа Аввакума, стремление Суворова к победам ради побед достаточно известны. Олеша был завистник. Катаев в своем скандально знаменитом «Алмазном венце» писал: «Однажды ключик [Олеша — С.Б.] сказал мне, что не знает более сильного двигателя творчества, чем зависть[137].
