фигуру сквайра Крокуса оценивающим взглядом. Если будет сильно рваться вперед, тюкну его легонько по затылку, аккуратненько так, чтобы не переборщить, да и положу в тенечек, пусть отдыхает. Потом сочиню красивую сказку, как он в честном бою сразил одного или даже двух супостатов, но тут подлый враг подобрался со спины и со всей мочи ударил героя булавой по темечку, отбив ему память. Главное — не забыть мальца, когда мы побежим обратно.
Как только я это решаю, на душе тут же становится легче. Я даже прибавляю шагу, то и дело наступая оруженосцу на пятки.
Впереди возникает небольшая заминка, затем что-то коротко скрипит, свет факела гаснет, оставив после себя клубы чада. Я честно пытаюсь разглядеть хоть что-нибудь в наступившей тьме, но, кроме широких спин британцев, мне ничего не видно. Кто-то из них, судя по голосу, Томас Макли, тихонько требует, чтобы с этой вот самой минуты мы вели себя осторожно, а не как стадо олухов, которыми по сути и являемся. Кольчугами чтобы больше не брякали и мечей не роняли, ведь подземный ход закончился, и мы вступаем в подземелье замка.
Стараясь мягко ступать по каменным плитам пола, мы рассыпаемся по просторному подземелью, прислушиваясь и приглядываясь. Здесь пахнет болотной затхлостью и какой-то тухлятиной, где-то вдалеке тускло горят масляные лампы, но освещенное ими пространство так мало, что толку от них нет. Я смахиваю с лица клочья пыльной паутины, один из воинов выразительными жестами приказывает мне двигаться вперед, и я обгоняю оруженосца. Справа проплывают громады трехсотведерных бочек для вина, я не столько вижу их, сколько ощущаю их присутствие неким шестым чувством, слева тянется лабиринт каких-то кладовых, давным-давно заброшенных и наполовину забитых всяким ненужным барахлом.
Я поворачиваю влево, чтобы обойти кучу разнообразного хлама, который не могу распознать в темноте, и буквально через пару шагов по пояс проваливаюсь в какую-то дыру в полу, тут же набрав полные сапоги воды. Тихо выругавшись, я выбираюсь из ямы и дальше иду уже осторожнее, вовсю хлюпая сапогами. Подземелье под прямым углом поворачивает вправо, я чуть было не разбиваю лоб о торчащий из стены толстый штырь, но вовремя пригибаюсь. Проклятые масляные лампы, тускло мерцающие впереди, больше мешают, не давая глазам привыкнуть к царящей вокруг темноте, но тут уж ничего не поделаешь.
Бесшумно переступая по запыленным каменным плитам, я в какой-то момент понимаю, что не слышу за спиной ставшего таким привычным сопения юного оруженосца. Я замираю на месте и кидаю быстрый взгляд назад, но там пусто. Что за черт, куда же подевался мой подопечный?
Сэр Ричард продолжает осторожно двигаться вперед, меч, зажатый в его руке, холодно поблескивает в тусклом свете масляных ламп. Следом за рыцарем крадутся остальные воины, цепко приглядываясь к каменной лестнице, ведущей из подземелья наверх, в замок. До осклизлых ступенек осталось с полсотни футов.
Я быстро возвращаюсь к пройденному повороту и внимательно прислушиваюсь. По спине идет холодок, отчего-то разом вспотели ладони, и я осторожно вытираю их о штаны. Из темноты доносятся всхлипывающие звуки, в воздухе разносится странный, тревожащий запах. Я осторожно высовываю голову за угол, готовый тут же отпрыгнуть назад, и облегченно вздыхаю. Оруженосец сидит в круге света, опершись спиной о каменную стену, прямо над его головой чадит масляная лампа, вокруг никого нет.
Быстрым шагом я подхожу к Джеффри поближе, уже и рот открыл, чтобы выругать за трусость и даже дезертирство в боевом походе, и тут меч сам прыгает мне в руку. Я вжимаюсь спиной в шершавый холодный камень, безжалостно пачкая одежду пыльной паутиной и мерзкой белесой плесенью, но это, право, сущие пустяки. Сердце молотит, как большой шотландский барабан, глаза прыгают из стороны в сторону, ища неведомого врага. Оруженосец мертв, его правая рука оторвана. Под ошметками мяса и обломками кости исходит легким паром огромная лужа крови, в тусклом свете масляной лампы она кажется жидким антрацитом.
Глаза Джеффри страдальчески вытаращены, рот свело оскалом. Юноша погиб, даже не успев выхватить меч! Ярдах в трех от нас лежит предмет, которого еще пять минут назад здесь не было, и мне не надо напрягать зрение, чтобы опознать руку человека. Поминутно облизывая пересохшие губы, я жду нападения неведомого хищника, не решаясь оторваться от такой надежной стены, но в подземелье по-прежнему тихо, как в прозекторской. Решившись, я тянусь к убитому, чтобы закрыть ему глаза, но тут он слабо дергает головой, белые как мрамор губы что-то шепчут. Продолжая шарить взглядом по сторонам, я наклоняюсь к умирающему и требовательно шепчу:
— Говори громче! Что с тобой случилось? Какая-то хитрая ловушка?
— Тролли… они бывают.
— Что? — с недоумением переспрашиваю я.
Тот шепчет вновь, чуть громче, затем умолкает навсегда, и я опускаю ему веки.
Беда с этими англосаксами, уж очень они суеверные. Думаю, что давным-давно, еще до того как заселить Британию, их предки сталкивались с гориллами. Те, как известно, могут вырастать до двух метров, весят килограммов триста и в десять раз сильнее обычного человека. Вот их и назвали троллями первобытные люди, я полагаю. Но откуда в современной Англии возьмутся гориллы или, к примеру, йети? Тут вам не Африка и даже не Тибет, обезьяны в сырых и темных подземельях не водятся.
И вот я стою на месте, как последний дурак, все пытаясь понять смысл предсмертных слов юноши, когда как из-под земли передо мной вырастает громадная тень, раза в два выше обычного человека. Движется неведомое существо так стремительно, что я даже не пытаюсь насадить его на меч, успеваю только крикнуть, предупреждая остальных. Крик выходит больше похожим на женский визг, но это даже хорошо. Ультразвук прекрасно разносится на большие расстояния, миллионы лет женщины и дети пронзительным визгом призывали защитников на помощь, а потому мужское ухо замечательно распознает этот сигнал беды. А потом меня как щепку вздымают в воздух и с размаха бьют о стену.
Уже под конец я осознаю страшный смысл последних слов оруженосца и даже успеваю согласиться с покойным сквайром Крокусом. Тролли, они и вправду бывают, и нам ужасно не повезло попасть в логова одной из этих тварей. Аминь.
Сколько существует человек, столько он слагает легенды о встречах со зловредными карликами и великанами-людоедами. С карликами все более-менее ясно. Как ни плюются гадкие малыши отравленными иглами, их, скорее рано, чем поздно, вырезают под корень. И если впоследствии захватившие их земли люди о чем и сожалеют, то лишь о вересковом меде, штуке настолько крепкой и забористой, что скорбь шотландцев
