Если метельщики хотя бы ждали разрешения услужить за тот пенс и шиллинг, которые они получали, то просто попрошайки нагло приставали к прохожим. Впрочем, один несчастный оборванец, похожий на туберкулезника в последней стадии, избрал другую тактику и весьма преуспел. Он никогда не приставал к прохожим, выпрашивая милостыню, но только с покорностью человека, дошедшего до предела отчаяния, сосредоточенно глодал заплесневелую корку хлеба, слоняясь туда-сюда по площади. И если пораженная порывом жалости леди побуждала сопровождающих спросить эту несчастную заблудшую душу, что причиняет ему страдания, изгой с запавшими глазами только касался рта и уха и что-то невнятно мычал, со всей возможной очевидностью давая понять сердобольной леди, имевшей неосторожность остановиться, что он не может ни слышать, ни говорить. А затем отстраненно вгрызался в заплесневелую корку.
Его состояние казалось вполне подлинным, всегда производило должное впечатление и что самое главное – говорило само за себя и не требовало никаких разъяснений. Он собирал так много монеток (иногда ему давали даже кроны, а один раз – беспрецедентный случай – золотой соверен), что вынужден был вытряхивать содержимое карманов в суму Марко каждые десять или двадцать минут.
– А, Немой Том, – ласково приветствовал его Марко, когда Дойль в очередной раз тайком проскользнул в переулок, где тот поджидал. Марко вытащил свой мешок, и Дойль набрал полные пригоршни мелочи из карманов и высыпал в мешок. – Неплохо, мой мальчик! А теперь слушай – я буду двигаться по этому переулку к Бедфорт-стрит и останусь там еще полчаса. Улавливаешь?
Дойль кивнул.
– Что ж, хорошо работаешь. Продолжай в том же духе. Да, и не забывай иногда кашлять. У тебя это потрясающе выходит, как настоящий чахоточный.
Дойль опять кивнул, подмигнул и двинулся назад из переулка на улицу.
Это был шестой день нищенствования, и он все еще поражался тому, насколько хорошо у него все получается. Дойль даже пришел к мысли вставать на рассвете и проходить пешком дюжину миль в день – например, можно гулять по берегу реки западнее Лондонского моста – для аппетита, ведь для того, чтобы съедать такой обед, каким кормят в доме Копенгагенского Джека на Пай-стрит, надо иметь хороший аппетит. Капитан не имел возражений, если его нищие останавливались по случаю в пабах пропустить пинту-другую, или норовили вздремнуть на безлюдных мостиках между крышами, или забиться где-нибудь среди угольных барок на берегу у Блэкфрайерского моста.
Это Джеки придумал нарисовать Дойлю черные круги под глазами, он же заставил его обмотаться белой тряпкой, как будто у него болят зубы, костюм чахоточного дополняла черная шапка и красный шарф вокруг шеи – все это для того, чтобы лицо казалось смертельно бледным, и последний штрих – немного красной краски – обвести глаза, теперь глаза кажутся воспаленными и больными.
– Надо сделать так, чтобы ты выглядел полной развалиной, – сказал Джеки, когда мазал какой-то гадостью вокруг глаз, – и если Хорребин случайно тебя увидит, будем надеяться, что он при всем желании не сможет тебя узнать.
Дойль не мог разгадать, кто такой Джеки. Он не мог не заметить, что мальчик иногда выглядит женоподобным, слишком изнеженным в некоторых ситуациях и в выборе слов. Джеки слишком явно не интересовался молодыми особами, но в среду после обеда, когда расфуфыренный красавчик из числа Гнилых Джентльменов в шутку зажал Джеки в углу, называя его при этом своей маленькой горячей булочкой, и потянулся поцеловать его, Джеки ответил не просто твердым отказом, но выразил столь явное отвращение, как будто считал подобного сорта заигрывания неприемлемыми и просто гнусными. И Дойль не мог понять, почему юноша с таким умом, как у Джеки, выбрал нищенствование как средство зарабатывания на жизнь, даже под таким относительно приятным управлением Копенгагенского Джека.
Сам Дойль, само собой разумеется, вовсе не собирался оставаться на положении попрошайки длительное время. Через три дня, во вторник, одиннадцатого сентября, Вильям Эшблес собирается приехать в Лондон, и Дойль твердо решил встретить его, завязать знакомство и при случае попросить Эшблеса – который вроде бы считался человеком состоятельным, во всяком случае, никто из современников не заметил, что его терзают заботы о хлебе насущном, – помочь ему приискать какое-нибудь более достойное занятие. Он знал, что этот человек прибудет в Лондонский порт на фрегате «Сандован» в девять утра и в десять тридцать будет писать первый отрывок своей самой известной поэмы «Двенадцать Часов Тьмы» в передней комнате кофейни «Джамайка». Дойль намеревался припрятать некоторую сумму денег, добытых тяжким трудом попрошайки, и купить пристойный костюм, в котором не стыдно было бы показаться на люди и встретить Эшблеса в кофейне. Изучая этого человека столь тщательно, Дойль уже чувствовал, что знает его достаточно хорошо.
Дойль не позволил себе даже на миг подумать, что Эшблес не сможет или, что еще хуже, не захочет помочь ему.
– Мой Бог, Стэнли, да ты только посмотри на это несчастное создание! – сказала дородная дама, сойдя на тротуар из кеба. – Дай ему шиллинг.
Действуя так, как будто он не слышит, Дойль принялся с большим рвением вгрызаться в ту самую корку, которой его снабдил Капитан Джек шесть дней назад. Стэнли возразил, что если он даст Дойлю шиллинг, то у него не останется денег на выпивку перед представлением.
– Тебе твоя выпивка дороже, чем спасение души! Не расстраивай меня, милый. Ну вот, я уже чувствую, как начинается мигрень. Эй, ты, с хлебом – или как там называется то, что у тебя в руке, – подойди сюда! На вот тебе, купи себе сытный обед.
Дойль всегда очень тщательно разыгрывал роль глухонемого – он и ухом не повел, продолжая стоять на месте и глодать корку. Дама подошла почти вплотную. И только в этот момент Дойль испуганно вздрогнул, как человек, которого застали врасплох, поднял на даму умоляющий взгляд затравленного животного и с невнятным мычанием показал на ухо, а затем коснулся губ, помотав головой с извиняющимся и несчастным видом. Дама держала на вытянутой руке тяжеленный браслет и протягивала ему.
– О, ты только на это посмотри, Стэнли! Мало того, что этот несчастный еле стоит на ногах – так он еще вдобавок и глухонемой! Бедненький! Как же все-таки несправедливо устроен мир...
В продолжение бурной тирады чувствительная дама размахивала браслетом перед носом Дойля. Наконец он счел, что душещипательная сцена длится достаточно долго и не надо раздражать добрую даму, столь обеспокоенную спасением своей души, – он боязливо протянул руку с робкой улыбкой идиота. За шесть дней Дойль вполне вошел в роль и делал явные успехи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
