Быстрой Молнии и в голову не приходило, что его личные дела приобрели более или менее важное значение для всего корабля. Он позабыл и о нем, и о людях. Он яростно дрался вслепую под тяжестью целой кучи навалившихся собак. Он ничего не видел, ничего не слышал, кроме хриплого рычания и лязга зубов. Горячие тела давили на него, и он впивался в них клыками. Собаки рвали его бедра, терзали его бока, дважды им даже удалось прокусить ему шею. Покрытый снегом лед был забрызган кровью, и над спинами дерущихся, подобно туману, поднимался легкий пар от разгоряченных тел. Вторая из собак Бронсона вышла из строя навсегда. Все остальные либо хромали, либо носили на себе отметины зубов Быстрой Молнии, — и он впился уже в грудь третьей, когда упряжка маламутов оживленно ворвалась в общую суматоху.
Нормальный маламут обожает драку так же, как ребенок любит игру. Он не нуждается в поощрении или науськивании в любом месте и в любое время. Он будет драться с собственным братом, с лучшим другом или со всеми родственниками. Так что, когда упряжка маламутов налетела на кучу дерущихся собак, характер всего представления круто изменился. Откуда им было знать, что законная жертва лежит в самом низу, под сворой собак? Первый маламут вцепился зубами в шею эрделя; второй присоединился, за ним третий, и через тридцать секунд уже все собаки дрались друг с другом, злобно рыча и катаясь по окровавленному снегу, независимо от пола и породы. Среди этой адской какофонии звуков до Быстрой Молнии смутно донесся голос человека. Голос принадлежал Бронсону: он орал и вопил, размахивая своим копьем. Со стороны корабля бежали другие фигуры, и когда Быстрая Молния выкатился наконец за пределы драки, полдюжины эскимосских бичей словно огнем обожгли кучу мятущихся тел. Конец одного из бичей задел Быструю Молнию по носу, когда он выбирался наружу. Второй развернулся над спиной и обвился вокруг его тела, когда он проскользнул между двумя фигурами и скрылся в ночи. Некоторое время он еще слышал рычание и вой собак, дикие крики людей и свист их бичей. Но когда он прибежал к пирамиде и, обернувшись к морю, улегся на свою старую лежку, буйную суматоху драки уже сменило глубокое безмолвие.
В этом безмолвии Быстрая Молния лежал и ждал; и пока он ждал, кровь капала из его ран на снег и тут же замерзала. Он не был побежден, и неравный бой, который он должен был вести, не вызывал в нем испуга. Но он больше не стремился отомстить существам, живущим на корабле. Мечта его была разрушена. Надежда, побуждавшая его к этому, исчезла. Дважды или трижды он обошел вокруг надгробной пирамиды, обнюхивая старые лежбища и отпечатки лап. Затем он повернул к югу. Множество раз прежде поворачивал он к югу и столько же раз не мог ответить на таинственный зов, доносившийся к нему оттуда. Но в эту ночь инстинкт дикой волчьей стаи больше не удерживал его. Скаген безраздельно царил в его душе, и сквозь беспросветный мрак печали и одиночества ему снова грезились странные видения о ярком солнце и о другом мире. И он медленно побрел к ним. Дважды на протяжении первых двух или трех сотен ярдов он останавливался и оглядывался назад. Затем он решительно повернулся в сторону тундры и уверенно побежал по направлению к ней.
Следующую остановку он сделал там, где Светлячок повернула к судну. То ли случай, то ли тоска по ней привели его к укрытой ложбине, где ветер не совсем замел снегом ее следы.
Он заскулил, обнюхав их. И обернулся, и прислушался, и сердце его затрепетало в последней надежде — надежде зверя, который не рассуждает. Тем не менее он преодолел искушение вернуться. Теперь юг призывал его к себе сильнее, чем все остальное.
Он перебрался через порог ледяного склона и, прежде чем продолжить путь, молча простоял некоторое время, глядя вниз на обширную чашу тундры, где Светлячок оставила свои Следы. И пока он глядел, какое-то живое существо появилось на дальнем ободке этой чаши и остановилось на мгновение, четким силуэтом выделяясь на фоне белесого морозного тумана, окутавшего небо. И Быстрая Молния не шевельнулся, внезапно застыв, как ледяное изваяние, ожидая, пока существо, которое двигалось по его следам, не спустится вниз, в долину, и затем поднимется к нему. Ибо он знал, что это был не песец, не волк и не один из воинственных псов с корабля, — это была Светлячок, его подруга.
Месяц и звезды заливали ее серебристым светом; они зажгли оживленные огоньки в ее глазах и окружили ее стройное прекрасное тело переливающимся золотистым сиянием, когда она медленно приближалась к нему по ледяному склону. Однако, встав рядом с Быстрой Молнией и прижав свой нежный мягкий нос к жесткой взлохмаченной шерсти на его спине, она не выражала этим ни восторга, ни извинений, а была всего лишь нежно и трепетно рада. Умей она говорить, она, возможно, сказала бы ему, что долго-долго спала, и что битва на льду заставила ее проснуться, и теперь она готова идти за ним, куда он пожелает. И в горле Быстрой Молнии неожиданно возник странный и непонятный звук, а еще через несколько мгновений он повернул на юг — прямо на юг.
И Светлячок, теперь уже без раздумий и колебаний, бежала рядом с ним.
Глава 7. Паводок
I
Наступил Ытутин — время постыдного страха в душах людей, когда самые могучие охотники не высовывают носа из своих иглу, словно в воздухе разлит смертельный яд, и шепотом передают друг другу: «Neswa kuche wuk» — «все три смерзлись вместе», — имея в виду землю, небо и воздух. Они творят глухие заклинания и сжигают на слабом огне коптилки, сделанной из мха и тюленьего жира, пучки человеческих волос, чтобы таким образом спасти жизнь своим родственникам и друзьям, внезапно застигнутым в пути этим зловещим явлением.
И действительно, в воздухе разлито нечто более страшное и не менее смертоносное, чем самый коварный яд. Термометр, возможно, и не отмечает опасность, поскольку человек не обязательно умирает при температуре в пятьдесят или шестьдесят градусов ниже нуля, и невероятные феномены арктического холода термометрами не регистрируются. Воздух сух, словно порох, и так неподвижен, что если бы кто-нибудь отважился смочить палец и выставить его наружу, он замерз бы одновременно и равномерно со всех сторон. Вот эта тишина, этот покой и предупреждают всех смертных о страшной угрозе. Слышимость настолько хороша, что ухо не в состоянии правильно оценить расстояние. Мили внезапно сокращаются до нескольких сотен ярдов. Шаги карибу по снежному насту слышны за милю, и на таком же расстоянии — человеческий кашель. Кажется, будто горизонт захлопнулся в обширный «шепчущий свод». На расстоянии пятисот ярдов отчетливо слышен обычный разговор, а ружейный выстрел заставляет вздрогнуть за десяток миль.
